Читать книгу - "Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин"

традиции, легитимизировавшей его доминирование. Но когда финансовые, материальные позиции светских государей окрепли и начали явно преобладать над духовными и над традиционными началами, быстро стали разваливаться как Священная Римская империя, так и единая католическая иерархия, восходящая к Святому престолу. Деньги и наемные войска делали монархов независимыми от позиции вассалов, прислушивавшихся к мнению Рима. Ведь вассалу сюзерен должен доказывать свою легитимность, тогда как наемнику монарх должен просто своевременно платить. В этой ситуации римский папа уже не мог, отлучая венценосных строптивцев от церкви, подрывать позиции своих противников так, как это ему порой удавалось раньше. Основой государства стали деньги, а не духовная иерархия. Таким образом, государство, творимое руками и кошельками монархов, можно считать своеобразным произведением искусства в терминологии Буркхардта. Но вот вопрос: на каком уровне должно было твориться государство модерна после того, как рухнули средневековые попытки построения имперской и церковной иерархий? Мы сегодня часто исходим при анализе данного вопроса из нынешних реалий – из наличия таких сложившихся государств, как Франция, Германия, Италия, Испания, Россия… И называем процессы, совершавшиеся в начале Нового времени, централизацией государства или собиранием земель. Применительно к Франции, Испании и России говорим об успешной централизации, тогда как применительно к Германии или Италии – как о сильно затянувшейся (вплоть до XIX в.). Но при этом обычно игнорируем тот факт, что «затянувшиеся централизации» могли вообще не завершиться. Австрия ведь не вошла в состав нынешней Германии и тем не менее существует как нормальное государство. Португалия в состав Испании вошла в XVI в., но вскоре вышла, да так и осталась обособленной[755]. Бельгия и Швейцария объединяют земли, которые по логике централизации должны были «собраться» в соседних крупных государствах… но не «собрались». А в Скандинавии вообще никакой централизации не случилось в Новое время, хотя на пороге этой эпохи она вся была «собрана» под властью датской короны посредством так называемой Кальмарской унии[756].

В этой связи представляется верным тезис российского историка-компаративиста Михаила Крома о том, что нам надо говорить не о собирании земель, а о собирании власти[757]. Власть, которая раньше была рассредоточена по разным уровням иерархии, в начале Нового времени стала концентрироваться на каком-то одном уровне. Именно этот уровень стал государствообразующим. И именно эта трансформация стала важнейшим событием, изменившим жизнь Европы. Первым из отечественных историков стал говорить именно о собирании власти, а не земель, Александр Пресняков. Этим выводом завершилось его исследование об образовании великорусского государства. С точки зрения Преснякова, современники Ивана III именно это имели в виду, а вовсе не единство всей России: «В политических представлениях эпохи на первом плане не единство территории, а полнота великокняжеского властвования над всеми ее составными частями, не собирание земли, а собирание власти»[758]. Суть этого собирания состояла в исчезновении местных самостоятельных политических сил, являвшихся носительницами «старины», т.е. приверженцами обычного права[759]. Иными словами, важнейшая трансформация состояла не в возникновении единой территории с единым народом и даже не в выяснении вопроса, кто здесь главный. Трансформация формировала новые правила игры (институты), при которых великий князь начинал претендовать на право управлять великорусскими землями, не считаясь с той системой политических и моральных ограничителей (княжеских, боярских, церковных), на которых стояла «старина».

Михаил Кром распространил выводы Преснякова на Европу Нового времени в целом, где за право создать государство и новые институты конкурировали «государи» разных масштабов. Европа в целом представляла собой значительно более сложное явление, чем великорусские земли. Где-то на европейском театре «военных действий» в борьбе за собирание власти победили вышестоящие по средневековому рангу лица, а где-то – нижестоящие. Все определялось конкретными политическими и военными обстоятельствами, а вовсе не было запрограммировано логикой централизации, как может показаться при взгляде на прошлое из дня нынешнего. Как справедливо отмечает Кром, «формирование государства Нового времени отнюдь не всегда и не везде сопровождалось “собиранием земель” и объединением страны: это – разные процессы, которые в некоторых случаях переплетались, как это произошло во Франции, Испании и России. Важно также учесть, что претензии на суверенитет и некоторые другие признаки новой государственности демонстрировали не только победители, но и те политические образования, которые, подобно Бургундскому герцогству на Западе или Твери и Великому Новгороду на Руси, проиграли более сильным соперникам и исчезли с карты Европы к концу XV в. А ведь при благоприятных обстоятельствах у них также был шанс стать независимыми государствами!»[760]

Разбирать сейчас все эти обстоятельства нет смысла, но одно следует отметить обязательно. Успеха в собирании власти добивался тот, кто мог успешнее других сконцентрировать ресурсы, выстроить на этой основе армию и утвердить с помощью вооруженной силы свое право на монополизацию насилия, которое раньше было олигополистически распределено по разным уровням иерархии.

Трудно с полной определенностью выделить момент начала процесса «сотворения государства» и собирания власти. Отдельным тиранам, как отмечалось выше, удавалось порой даже с небольшими ресурсами устанавливать свой контроль еще над итальянскими средневековыми городами, пользуясь противостоянием папства и империи. Каждая сторона хотела насадить в городах своих ставленников – гвельфов и гибеллинов соответственно. Поэтому формальное признание своей зависимости от одной из сторон конфликта позволяло тиранам становиться фактически независимыми. Однако к XV в. силовой захват государства стал возможен в Италии уже вне зависимости от противостояния папства и империи. Наличие собственных ресурсов у тирана стало фактором, превышающим по значению фактор геополитический. «Современное государство родилось при переходе от господства князей к княжескому государству на Апеннинском полуострове в конце XV столетия»[761]. Власть новых правителей опиралась на силу или мошенничество и была весьма проблематичной в плане легитимности[762].

Один из первых примеров трансформации государства с помощью силового захвата – появление в Милане династии Сфорца. Много лет в этом городе правил род Висконти. Однако после пресечения династии по прямой мужской линии (1450 г.) герцогом стал муж дочери последнего Висконти кондотьер Франческо Сфорца, не имевший древних аристократических корней, но зато имевший военную силу, позволявшую настоять на своих правах[763]. Смена династий не была радикальной, поскольку Сфорца легитимизировал себя именно через брачный союз с Висконти. Одной лишь военной силой, наверное, трудно было бы покорить Милан. Тем не менее именно военная сила, а не легитимность, стала в XV в. ключевым фактором построения итальянского города-государства. Что же касается обретения этой военной силы, то она, как мы видели при анализе феномена кондотьеров, формировалась благодаря деньгам и заказам на охранные услуги со стороны богатых городов, а не благодаря иерархическим связям сюзеренов с вассалами, как в