Читать книгу - "Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски"

в то время как среди масс набирали популярность ритмы более праздничного тона. Альберто Кастильо[174], например, достиг пика своей популярности после 1944 года, включив в свой репертуар кандомбе, в текстах песен которого часто упоминались los negros (чернокожие люди).

Другим ритмом, который приобрел огромную популярность среди низших классов, стал чамаме[175]. В 1950 году Антонио Тормо из Мендосы побил все рекорды продаж со своим синглом El rancho’e la Cambicha, в котором был ритм, похожий на чамаме, тексты со словами на кечуа и гуарани и отсылки к образу жизни народов Литорали. В более меланхоличном тоне народная музыка рождала таких деятелей, как Атауальпа Юпанки или Буэнавентура Луна, чьи композиции рассказывали о страданиях razas viejas («старых рас») и метисов.

В эти годы правительство не защищало открыто «коричневость» (хотя защищало идентичность креолов): учитывая идеалы гармонии и национальной однородности, которые продвигал Перон, было невыгодно явно заявлять, что между аргентинцами существуют различия в происхождении или цвете кожи. Однако этот вопрос иногда решался через то, как государство визуально представляло население. На некоторых правительственных плакатах – хотя и в меньшинстве – олицетворяющие его тела намеренно были телами метисов. Существовала также версия перонистского герба, в которой эмблема переплетенных рук показывала нижнюю руку, окрашенную в коричневатый тон, а верхнюю – в розоватый (как будто намекая, что желаемая классовая солидарность должна также быть межэтническим братством).

Таким образом, эпоха перонизма напрямую или косвенно породила возвращение народной культуры, которая обрела легитимность в политической жизни. Однако следует также отметить, что при Пероне государство продолжало продвигать идеалы, похожие на те, что ранее установила элита. Идеалы, основанные на труде и дисциплине, элегантной одежде, образовании, традиционной морали и подчинении женщин мужчинам. Фактически в эти годы государство оказывало давление – с переменным успехом – в попытке привести к порядку нормы семейной и интимной жизни народных классов, всегда менее «четкие», чем нормы буржуазии. (Сюда входило среди прочего заметное усиление полицейских репрессий против гомосексуалов.) «Еретический» компонент перонизма – возвращение всего народного и вызов традиционным ценностям – сосуществовал в противоборстве с более консервативными аспектами.

Антиперонизм и «средний класс»

Перонизм, пустивший глубокие корни среди избирателей, благодаря эмоциональной напряженности, которую он вызывал у низших классов, своим народным чертам и тем мерам, что он продвигал, произвел сейсмический сдвиг в политической системе страны. С момента появления он привлек и включил в себя лидеров и избирателей всех слоев общества – от анархистов и социалистов до радикалов и консерваторов – и вызвал перестройку других политических сил.

После поражения в 1946 году Демократический союз распался, и UCR оказался в глубоком внутреннем кризисе. Либерал-консерваторы распались и потеряли национальное присутствие (даже в провинциях, которые ранее были их оплотом). Социалистическая и Демократическая прогрессивная партии испытали такой серьезный отток избирателей, что стали фактически неактуальны. Коммунизм медленно терял поддержку рабочих. Правый национализм разделился на тех, кто поддерживал Перона, и тех, кто его ненавидел. Центральной осью национальной политики перестало быть противостояние между радикалами и либерал-консерваторами, а вместо этого ею стало противоборство между перонистами и антиперонистами. Несмотря на внутренний кризис, UCR стал оплотом последних, привлекая голоса, которые теряли другие партии.

Хотя в 1946 году антиперонизм был еще политически дезорганизован, сила, которую он к тому времени приобрел как социальная и культурная реакция, сохранялась и углублялась, пока он не стал политической идентичностью, столь же глубоко укоренившейся и влиятельной, как сам перонизм. Фактически их можно понять только в совокупности: сформулированный в 1945 году, еще до того, как перонизм оформился, антиперонизм внес решающий вклад в формирование некоторых специфических характеристик нового движения. Критика в связи с повышением полковника в том году сосредоточилась не только на опасности «нацистского фашиста», но также и на других аспектах лидера и, что еще важнее, его последователей.

Большая часть яростной антиперонистской реакции была связана скорее с отвращением к ослаблению культурных норм и социальных иерархий, чем с какими-либо чисто экономическими интересами. Те, кто критиковал Перона, часто ссылались на расовые и даже моральные и эстетические вопросы «надлежащего образования». Газета Crítica, например, в 1945 году жаловалась, что простые люди на улицах Буэнос-Айреса атаковали «хороший вкус и эстетику гражданства, испорченных их присутствием». По словам консерватора Адольфо Мугики[176], страна жила как будто в «огромном столпотворении черных». Националист Хуан Карулья соглашался: наблюдая за демонстрациями, «состоявшими в основном из метисов и даже индейцев», он выразил сожаление, что Аргентина «становится черной». Некоторое время спустя один из лидеров радикалов придумал знаменитое выражение «зоологический потоп», относясь к выступавшим как к животным. Даже Коммунистическая партия выступила с осуждением «головорезов и мошенников» из числа «перонистских негодяев», которые представляли угрозу «дому, бизнесу, скромности и честности, порядочности, культуре».

Презрение к низшим классам в эти годы было столь колоссальным, что вызывает в памяти похожие выражения элиты XIX века, приступавшей к «цивилизации» страны. И это не совпадение: в обоих случаях занозой в их боку были простые люди, сбившиеся с приемлемых для них путей. Америко Гиольди[177], один из важнейших лидеров Социалистической партии, возродил дихотомию Доминго Фаустино Сармьенто «цивилизация или варварство», чтобы призвать к борьбе с «примитивной силой», которая стала видимой, с новым «каудильо гражданской войны», подобно тому, как это делали бывшие федералисты. Если перонизм и начал подчеркивать свою более народную и антиинтеллектуальную черту, отождествляя себя с cabecitas negras и, гораздо позже, с идеями ревизионистов, то отчасти из ответа на это презрение.

В свою очередь, стремление Перона воплощать волю трудящихся и, следовательно, аргентинской нации повлияло на аспекты антиперонистской идентичности, которые возникли после поражения в 1946 году. До октября предыдущего года антиперонисты были уверены, что они представляют все общество, включая трудящихся. Массовость уличных демонстраций, которые они организовывали, и то, что на их стороне были даже коммунисты, усиливали эту убежденность. А полковника, как они предполагали, поддерживала всего лишь горстка головорезов. Движение 17 октября поставило эту уверенность под сомнение, что впоследствии подтвердилось поражением на выборах. Местные группы власти, интеллектуалы – иными словами, традиционные политические игроки – столкнулись с неприятным фактом: более половины избирателей и подавляющее большинство низших классов отвернулись от них. С тех пор они стали считать, что аргентинский народ разделен на две половины: здоровую и отвратительную.

Столкнувшись с этой горькой правдой, чтобы подтвердить свою легитимность перед лицом правительства, которое считало их горсткой непатриотичных олигархов без каких-либо социальных корней, антиперонисты цеплялись за ярлык, который до того был мало представлен в аргентинском обществе. Они провозгласили себя представителями «среднего класса». Это фундаментальное изменение в том, как страна видела себя. Еще в начале XX века аргентинская культура признавала только два основных социальных слоя: «уважаемые люди» и пуэбло (простые люди). В