Читать книгу - "Подлодка - Лотар-Гюнтер Буххайм"

Даже пена на гребне разбивающейся волны отныне больше не белая. В ней как будто растворилась грязь, какая въедается в каждую вещь, долго бывшую в употреблении.

Ветер уныло и гнетуще воет голосом собаки, которую пнули ногой.

Мы идем против моря. Лодка подпрыгивает, как скачущая лошадь: вверх-вниз, вверх-вниз. Напряженное вглядывание вперед превращается в настоящую пытку. Я стараюсь взбодриться, чтобы не стать жертвой болезненной безнадежности, которая охватила всех нас, повергая в апатию.

Серый свет, как будто пропущенный через марлю, тяжелит веки. Водяная взвесь еще пуще затемняет его. В этом мыльном растворе нет ничего твердого, на чем могли бы задержаться глаза.

Хоть бы что-нибудь произошло! Если бы хоть ненадолго дизели заработали на полную мощность, и лодка опять бы разрезала носом волны вместо того, чтобы выматывающей душу трусцой перескакивать с одной волны на другую. Голова ватная, руки-ноги налились свинцом, глаза ноют.

Чертово море, чертов ветер, болтаемся, как дерьмо в воде!

Будучи старше всех в носовом отсеке по возрасту, электрокочегар Хаген пользуется всеобщим уважением. И он, очевидно, знает это. Вместо всего лица при тусклом свете мне видны лишь его глаза и нос. Высоко закрученные кончики его усов достают почти до век. Лоб скрыт под густой шапкой волос. У него длинная черная борода потому, что он не пожертвовал ею во время нашей стоянки в порту. По его же собственному знаменитому выражению, он известен на борту как «простой свойский парень». Он уже имеет за плечами семь патрулей, шесть из которых прошел на другой лодке.

Хаген прищелкивает языком, и тут же все вокруг смолкают.

Я вытягиваю ноги, откидываюсь спиной на нижнюю койку и жду, что за этим последует.

Хаген сполна дает настояться всеобщему предвкушению рассказа, не торопясь проводит ладонями рук по волосатой груди и сливает все, что осталось в чайнике, себе в кружку. Затем он, как будто не замечая нетерпения публики, с наслаждением пьет чай, осушая кружку большими глотками.

— Ну давай же, завязывай, Отец всемогущий! Молви, Господь, слово рабам своим, собравшимся пред тобою!

— Однажды я так разозлился на Томми…

— «…по-простому, по-свойски!» — доносится чей-то голос с койки. Хаген в ответ бросает исполненный непередаваемого презрения взгляд, достойный настоящего актера.

— Была адская погода — точь-в-точь как сегодня — а они поймали нас за яйца неподалеку от Оркнейских островов, целая эскадра кораблей сопровождения, и все они стояли прямо над нами. У нас под килем не было даже глубины для приличного погружения. Никакого шанса ускользнуть от них под водой. И круглые сутки в самые неожиданные моменты — порции глубинных бомб.

Он набирает полный рот чая, но не проглатывает его сразу. Вместо этого он несколько раз с шумом прополаскивает им зубы.

— Бомбили со знанием дела. Потом Томми успокоились. Они решили просто дождаться, пока мы всплывем. Пошла вторая ночь, наш командир чуть не свихнулся, перепробовал все трюки, которые знал, включая и тонкий силуэт ^[33], и вдруг мы вспорхнули и улетели у них из-под носа. Я до сих пор не могу понять, как нам это удалось. Должно быть, они там, наверху, все уснули. Вот что значит дрыхнуть на рабочем месте! На следующий день мы потопили эсминец. Чуть было не врезались в него в тумане. Пришлось стрелять почти в упор.

Хаген опять впал в задумчивость, и кто-то ласковым голосом гувернантки будит его:

— Просыпайся, милый!

— Эсминец был у нас прямо по курсу! — Хаген для пущей доходчивости демонстрирует при помощи двух спичек, как было дело. — Вот вражеский эсминец, а вот наша лодка.

Он направляет спички головками навстречу одна другой:

— Я первым заметил его. По-простому, по-свойски!

— Ну, наконец-то, разве я не предупреждал тебя? — опять раздается голос с койки.

Хаген быстро доводит свой рассказ до развязки. Передвигая спички, по столу, он показывает ход атаки:

— Исчез в доли секунд.

Он берет спичку, изображающую эсминец, и, сломав пополам, бросает на пол. Затем встает и топчет ее сапогом.

Маленький Бенджамин, рулевой, делает вид, что очарован услышанной повестью. Глядя с восхищением прямо в глаза рассказчика, в то же время он пытается стянуть хлеб с маслом, который тот приготовил для себя. Но Хаген и тут оказался начеку и ловко щелкает пальцами:

— Эй, не так быстро с моим бутербродом.

— Признаюсь, ошибся, — извиняющимся тоном отвечает Маленький Бенджамин. — как сказал ежик, слезая с вантуза. ^[34]

У помощника на посту управления Турбо всегда есть чем поделиться. Из журнальной рекламы он вырезал рисунок сливы и сигары и теперь, сложив их вместе и сделав непристойный коллаж, с гордостью представляет свое творение на суд зрителей.

— Свинья! — говорит Хаген.

Три дня и три ночи радисту не удалось услышать ничего, кроме сообщений других лодок о своих координатах. Ни одного победного рапорта.

— Никогда не слышал такого совершеннейшего застоя! — говорит Старик. — Тихо, как в заднице.

Океан кипит и бурлит. Ветер продолжает хлестать его бело-серую поверхность. Ни единого пятнышка ставшего привычным цвета зеленоватого стекла пивной бутылки, лишь мутная белизна и серость. Когда наша лодка выкарабкивается из волны, кажется, что она с обеих сторон украшена гирляндами оштукатуренной лепнины.

За завтраком погруженный в мрачное раздумье командир попросту забывает, что надо жевать. И лишь когда входит стюард, чтобы убрать со стола, он, внезапно очнувшись, несколько минут интенсивно работает нижней челюстью, но затем снова углубляется в свои мысли. Наконец он равнодушно отодвигает свою тарелку и встает из-за стола. Он окидывает нас дружелюбным взглядом и уже открывает рот, собираясь что-то сказать, но, видно, не может произнести ни единого слова. Он выходит из положения, сделав официальное объявление:

— 09.00, учебное погружение; 10.00, инструктаж для унтер-офицеров! До 12.00 держать прежний курс.

Все как всегда.

Первый вахтенный офицер — тоже далеко не последняя причина подавленного настроения Старика. Выражение его лица — в лучшем случае слегка критичное, а как правило — с нескрываемым презрением, — действует Старику на нервы. Его педантичность, проявляющаяся во всем, и в вахтенное, и в свободное время, всех нас выводит из себя, как водитель, который слепо придерживается всех существующих правил, не замечая, что на самом деле мешает нормальному движению. Больше всего Старика раздражают его политические убеждения, приверженность которым он не считает нужным скрывать.

— Он, похоже, всерьез ненавидит англичан, — как-то заметил Старик после того, как первый вахтенный ушел на дежурство. — Сразу видна серьезная политическая подготовка. По крайней мере, сам он гордится ею.