Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

Обращение Шребера к суду с просьбой об освобождении составляет величайший труд юриспруденции в защиту безумных.

Книга Бук называется Auf der Spur des Morgensterns: Psychose als Selbstfindung – «По следу Утренней звезды: психоз как самопознание», и с момента публикации она была замечена относительно небольшой аудиторией. Я получила экземпляр в 2019 году и так в него влюбилась, что заказала и в итоге выпустила его перевод в американском издательстве Punctum Books. Название происходит от одного из самых первых видений Доротеи Бук, когда она бродила по илистому берегу на острове в Северном море, следуя за звездой, которая одновременно была и не была там. Пока она шла, вполне реальный приливный канал чудесным образом обмелел, как в более позднем видении тлеющее одеяло физически обожгло ее. В общепринятом понимании это была галлюцинация, Бук лежала под обычным одеялом. Но сам ожог оказался реальным, и раны требовали медицинской помощи.

Бук и Шребер жили и переживали свои видения в культуре, которая учила, что их разум и его проявления не имеют ценности. Они жили своим умом в полном смысле этого слова. Эту возможность должна бы обеспечивать концепция нейроразнообразия, однако за почти три десятилетия с ее появления соответствующие пространства, скорее, сузились. Безумие Бук и Шребера стало для них формой познания самого безумия: для Бук – познания, щедрого на символы и метафоры; для Шребера – явившегося видением фантастической вселенной. Оба в безумии слышали и говорили на уникальном языке.

Коллективность восприятия не гарантирует истины. В 1936 году у Бук было видение о том, что грядущая война Гитлера окажется «чудовищной». Мать отвела ее к врачу – видение ужасающей войны стало симптомом, как знак апокалипсиса у сумасшедшего карикатурного пророка. Что было бы, если бы миллионы людей смогли заглянуть в ее видение?

Еще пример безумия: через две ночи после смерти матери я лежала в постели родительского дома в Нью-Джерси и слышала голос, доносящийся из радиатора. Это был диктор новостей. Мужской голос был настолько монотонным, что я не могу вспомнить ничего конкретного. Прогноз погоды, криминальная сводка, пробка вызванная заглохшей на мосту машиной. «Прямой эфир» не прекращался, и в течение восьми часов я слушала его, разглядывая потолок в сумерках спальни. Это было страшно: знать, что голос одновременно был там и не был. Но сам по себе он содержал мало смысла. Обрывки новостей повторялись снова и снова, как будто слушаешь радио в дороге и даже не обращаешь внимания на то, что оно работает.

Однажды во время поездки в Мейкон, в штат Джорджия, я застряла в лифте, настолько крошечном, что в нем едва поместились бы двое плечом к плечу. Он был встроен в старый трехэтажный дом, теперь сдаваемый по этажам. В лифте не было кнопки экстренной помощи – только нацарапанный на двери номер телефона. Когда я нажала кнопку третьего этажа, лифт вздрогнул, затем затрясся и остановился. Сердце замирало, но кабина вскоре пришла в движение. В психозе я возвращалась туда и томилась в той замкнутой коробке. Ни кнопки экстренной помощи, ни ответа на мои удары. Навсегда застрявшая. Поцарапанные стальные стены начали смыкаться вокруг меня по ночам. Мне пришлось отменить поездку заграницу. Я знала: самолет станет той самой кабиной лифта, в которой я однажды застряла.

Эта галлюцинация, и розы, и голоса были частью эпизода 2019 года. Срыв начался с погружения в депрессию, настолько физически ощутимую, что я буквально почувствовала, как кровать проваливается подо мной.

Большая часть того периода была мучительной, хотя было в нем и нечто невообразимое, как те самые розы. Я была напугана. Но жива. В конце концов я интенсивно галлюцинировала несколько недель. И за эти недели ничего прекрасного мне не привиделось.

В безумии сознание достигает точки, когда оно беспокоит либо своего обладателя, либо окружающих. В первом случае больному обязательно нужно оказать помощь. Однако все действия должны говорить о том, что владельцу этого сознания следует ценить свой разум, а не бояться его. То, что психолог Ричард Бенталл называет «безумным страхом перед безумием», паника от веры в то, что разум «уходит», очень реально. Немногих людей учат доверять своему сознанию, этому великому дару, который делает возможным все остальные.

Психолог Лиза Косгроув и журналист Роберт Уитакер пишут, что наша культура позволила психиатрии стать в равной мере философией и медициной – философией нормального, которое представляет собой «очень ограниченное пространство». Они называют ее «обедненной философией бытия». Она медикализирует нормальное, духовное, просто человеческое. Когда я преподавала, студенты иногда делились, что боятся «сойти с ума» – не из‐за несчастья, а потому что у них были психические переживания, казавшиеся им странными. Даже «галлюцинации» – например, голоса – явление довольно распространенное и в разные моменты затрагивает от 10 до 20 % населения. Зигмунд Фрейд тоже слышал голоса и находил их интересным явлением, а вовсе не признаком болезни. В нашем современном мире почти не осталось места для шекспировских «безумца, влюбленного и поэта», которые «все состоят из воображения». Никто не хочет, чтобы безумцы были рядом с их влюбленными.

Мой последний срыв повлек перемену, которую невозможно описать словами. Переживания оставили то, что я могу назвать только осадком. Я никогда полностью не покидала их, или они меня. Теперь, бронируя место в самолете, порой представляю, что кресло станет тем самым сломанным лифтом. Мой мир стал шире и звучнее. Он кажется пронзенным – по‐новому – моим сознанием. Птицы по‐прежнему говорят. Я меньше тревожусь, когда тревожусь. Мне часто вспоминается, что одна из подруг Бук по переписке в своем психозе говорила об открытии «более низких этажей под жилым пространством и более высоких над ним». Как только я прочитала то письмо, мне явился мой лифт, живой образ, который продолжает выполнять внутреннюю работу.

Поскольку Доротея Бук умерла в 2019 году, я узнала о ней именно тогда, когда больше всего нуждалась в ее силе и вере в возможности сознания. Я следовала за ее звездой во время собственного психотического эпизода. Она умерла в октябре, и только тогда американские СМИ заметили ее – лишь в некрологах. Большинство упоминало лишь ее стерилизацию и почтенный возраст – сто два года. Я нашла книгу Бук, выступления, письма. Доротея одарила меня частицей своего бесстрашия. Я стала понимать свои голоса как исходящие из другой части себя, с иным тоном и грамматикой. Бук научила меня отпускать безумие страха перед безумием. Следуя за ней, я вновь обратилась к Шреберу. Он напомнил о величии нашей Вселенной и о том, как легко мое чувство величия поддается искажению, чтобы поместиться в тесные рамки.

Примерно через месяц после смерти матери я вспомнила, что