Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

зрелище, с их командного пункта взвился в небо условный знак — ярко-алая ракета. Она описала дугу и рассыпалась алыми искрами над полем боя.

Капитан Штайнер выхватил шпагу.

— Орудия! По центральным позициям! Частый огонь! ОГОНЬ!

И мир взорвался.

Грохот их собственного залпа ударил Николауса в грудь физической силой, отбросив на шаг назад. Не просто звук — давление, волна, вышибающая воздух из лёгких. «Валькирия» дёрнулась, откатившись, её бронзовое горло изрыгнуло клубок огня и дыма размером с дом. Дым, едкий, горький, застилающий глаза и горло, мгновенно окутал позицию. Но юноша уже не видел дыма. Его тело действовало на автомате, как и тела его людей.

— Банник! — собственный голос прозвучал чужим, хриплым от пороховой гари.

Петер, машинально, сунул влажный банник в дуло. Шипение.

— Заряжай!

Йохан вложил картуз. Фриц закатил ядро. Затвор щёлкнул.

Николаус, протёр глаза рукавом, наклонился к прицелу. Дым чуть рассеялся. Взгляд искал цель. Ту самую белую линию. Она уже не была ровной. В ней зияли провалы, будто гигантские зубы вырвали куски. От их залпа? От чужого? Неважно. Он поймал в прорезь плотный участок, покрутил винты, компенсируя откат.

— Пушка!

— Огонь!

Снова грохот. Снова дым. Снова откат. И так снова и снова. Время перестало существовать. Оно измерялось циклами: выстрел-откат-заряжание. Мир сузился до размеров их позиции: до бронзового ствола, до лиц товарищей, искажённых напряжением, до ящиков со снарядами, которые таяли на глазах. Звуки слились в один непрерывный, оглушающий рёв: собственные выстрелы, выстрелы соседних орудий, далёкие залпы пехоты, пронзительный, нарастающий гул тысяч голосов — крики, команды, стоны.

Николаус не видел врага. Не видел людей. Он видел только цели. Плотное скопление белых мундиров там. Движущуюся массу кавалерии сюда. Его сознание работало с холодной, безжалостной эффективностью. Ветер слабый, справа. Поправка минимальная. Дистанция — четыреста шагов. Угол такой-то. Он был хирургом, а поле боя — операционным столом. Он был учёным, а ядра — формулами. Не было страха. Не было ненависти. Была только задача. И её решение.

Но ад, помимо своей воли, прорывался сквозь этот профессиональный транс. Рядом, в двадцати шагах справа, у соседней пушки, внезапно раздался не выстрел, а короткий, страшный хлопок с металлическим дребезжанием, и сразу за ним — пронзительный, нечеловеческий визг. Николаус инстинктивно повернул голову.

Орудие соседнего расчёта стояло криво. Одно его колесо было разворочено в щепки. Вокруг валялись тела. Одно, ближайшее, ещё дёргалось, хватаясь за окровавленный живот. Двое других лежали неподвижно. И прямо на лафете, там, где должна быть казённая часть, зияла чёрная, дымящаяся дыра. Осечка? Перезаряд? Слишком большой пороховой заряд? Ствол не выдержал и разорвало.

Кто-то из выживших, с лицом, залитым кровью и сажей, пытался помочь товарищу. Но тут, словно сама смерть заметила эту вспышку уязвимости, с неба пришёл ответ.

Свист. Высокий, тонкий, пронзающий даже общий грохот. Молодой человек никогда не слышал такого звука. Он инстинктивно втянул голову в плечи.

Австрийское ядро.

Оно пришло не в их позицию. Оно пришло туда, где уже была катастрофа.

Удар был страшным. Короткий, сухой треск ломающегося дерева, мгновенно перекрытый оглушительным, утробным взрывом. Австрийское ядро попало прямо в казённую часть соседнего орудия. Землю вздыбило от детонации их собственного порохового заряда.

Когда клубы едкого дыма и пыли немного рассеялись, открылась картина, от которой свело желудок. От орудия не осталось ничего целого — его разорвало изнутри. Искорёженный ствол лежал в стороне, похожий на скрученную свечу. Лафет был разворочен на огромные, острые щепы. Колесо, описав дугу, улетело на два десятка шагов. А вокруг… Вокруг было то, от чего мозг Николауса отказался строить связные мысли. Не бесформенные пятна, а обрывки синего сукна, клочья чего-то алого и мокрого, разбросанные меж обломков. Один из артиллеристов, точнее, то, что от него осталось, был намертво прижат к разбитому лафету окровавленной, неестественно вывернутой рукой. Запах ударил в нос — уже знакомый пороховой гарью, но теперь с чудовищной, удушающей примесью горелого мяса и крови.

Николаус замер. Его взгляд, остекленевший от концентрации, уставился на это место. Мозг отказывался понимать. Только что там были люди. Шесть человек. Они так же, как и он, чистили своё орудие утром. Один из них, рыжий парень, вчера смеялся, рассказывая анекдот. Теперь от него и от орудия осталась лишь воронка

— НИКОЛАУС!

Крик Фрица, полный животного ужаса, врезался в сознание командира орудия как нож. Он обернулся. Фриц, бледный, с безумными глазами, указывал на прицел. Австрийская пехота, воспользовавшись замешательством, сделала рывок вперёд. Белая стена приблизилась. Уже можно было разглядеть отдельные лица.

И в этот момент что-то внутри Гептинга щёлкнуло. Страх, отчаяние, ужас — всё это было сметено новой, ледяной волной. Не ярости. Ответственности. Там, в этой воронке, лежали те, кто не досмотрел, недочистил, недопонял. Его расчёт смотрел на него. В глазах Йохана читался немой вопрос: «Мы следующие?»

Нет. Они не будут следующими.

Старший по орудию резко, почти грубо, оттолкнул Фрица от пушки и сам прильнул к прицелу. Его руки не дрожали. Они стали твёрдыми, как сталь. Глаза сузились, выцеливая уже не «плотный участок», а знамя. Жёлтое знамя с чёрным орлом, которое несла группа офицеров в центре наступающей линии.

— Картечь! — голос прозвучал металлически, не терпящим возражений.

Йохан, не задавая вопросов, выхватил из ящика жестяной картуз, набитый свинцовыми шариками.

— Заряжай!

Процесс пошёл быстрее. Картечь требовала почти прямой наводки.

Николаус поймал знамя в прорезь. Расстояние — меньше двухсот шагов. Идеально для картечи.

— Пушка!

— Огонь!

«Валькирия» выплюнула заряд смертоносной дроби не грохотом, а каким-то хлёстким, яростным ударом. Эффект был мгновенным и ужасающим. В центре белой линии, прямо вокруг знамени, будто невидимая коса прошлась, образовалась брешь. Знамя наклонилось, упало, скрылось в давке. Наступление захлебнулось, смешалось.

— Молодцы! Так их! — донёсся хриплый крик их лейтенанта, который, оказывается, всё это время был рядом, пригнувшись за лафетом.

Но Николаус уже не слышал похвалы. Он снова заряжал. Ядро. Следующая цель — австрийская группа орудий, только что разворотившая их соседей. Его сознание, холодное и ясное, работало на пределе. Он рассчитывал поправку на ветер, на дистанцию, на разницу высот. Канонир был уже не человеком. Он был продолжением орудия. Его разум — прицелом. Воля — ударом.

Бой продолжался. Часы слились в один кровавый, гремящий кошмар. Но в эпицентре этого кошмара, у орудия номер три, царил свой, чудовищный порядок. Они стреляли. Их ствол накалился так, что от него шёл волнами жар, искажая воздух. Пороховая гарь въелась в кожу, в лёгкие, в самую душу. Но они работали. Без сбоев. Без паники. Потому что за них