Читать книгу - "Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин"

столь сильный, что временами он даже порождал каннибализм. «Кто был посильнее, похищал путника, расчленял тело, варил и поедал. Многие из тех, кого голод гнал из одного места в другое, находили в пути приют, но ночью с перерезанным горлом шли в пищу гостеприимным хозяевам. Детям показывали какой-нибудь плод или яйцо, а потом их уводили в отдаленное место, там убивали и съедали»[478]. Голодные годы повторялись постоянно. Скажем, «Флоренция, расположенная в краю не очень-то бедном, с 1371 по 1791 г. пережила 111 голодных лет против всего лишь 16 очень урожайных»[479].

Вторая проблема – антисанитария. «Кто не знает анекдота про короля Филиппа Августа, который упал в обморок, вдохнув уличные испарения парижского Сите? Из окон с верхних этажей, нависавших над улицей, прямо на середину прохода выплескивали нечистоты и отбросы»[480]. Туалетной бумаги не было: слишком дорого. «Тогда что же? Листья? А скорее, обходились и так»[481]. Из голода и антисанитарии проистекали опасные болезни. «Повторяющиеся стрессы в области питания, которым подвергалось население Европы в первой половине XIV в., привели к массовому недоеданию и физиологической слабости, а это подготовило почву для эпидемии чумы, опустошавшей континент с 1347 по 1351 г.»[482] Впоследствии чума вновь возвращалась примерно каждые восемь лет вплоть до 1536 г., поражая преимущественно наиболее слабых – бедняков, детей, беременных женщин, а также голодающих[483]. Причем, кроме чумы, существовало еще множество других смертельно опасных болезней. «Лучшее средство от малярии – хорошо наполненный котелок», – гласила старая тосканская поговорка[484], но наполнять его удавалось далеко не всегда.

Еще одна губительная связь опасных явлений – перерастание войны в грабеж и разбой. Приостановки боевых действий в ходе Столетней войны, которые за столь долгий срок случались довольно часто, лишали заработка наемных солдат, и они превращались в банды грабителей, добывающих себе «жалованье» самостоятельно у мирного населения[485]. По мере развития военного дела и увеличения наемных контингентов проблема временно не занятых и плохо оплачиваемых нанимателем солдат становилась все более актуальной. Из-за всего этого люди находились в постоянном страхе за свою жизнь. Французский историк Жан Делюмо оценивает эпоху 1348–1660 гг. как период максимального страха, причем столетие с 1430 по 1530 г. отличалось особо большим числом людей, считающих, что «трубы Судного дня уже протрубили»[486]. Сочетание бедствий войны, упадка экономики и катастрофической эпидемии породило примерно к середине XIV в. трагическое восприятие действительности, нашедшее отражение в искусстве[487]. Если в романской скульптуре, декорирующей храмы, сплошь и рядом присутствовали диковатые образы «нечестивых обезьян», «чудовищных кентавров», «полулюдей-полузверей» (которые обличал, например, Бернард Клервосский) и даже всякие непристойности[488], то затем храмы заполнились статуями, выражающими непреходящий ужас – страх ожидаемых мук. «Смерть стала трагической, приняв очертания черной зияющей пропасти»[489].

Американский социолог Рональд Инглхарт справедливо заметил, что если у нас нет возможности стремиться к счастью с помощью модернизации общества, то снижение ожиданий и принятие неизбежности страданий помогают сформировать его иллюзию – «субъективное благополучие»[490]. Именно так обстояло дело в эпоху большого страха. Мысль о кончине не оставляла никого. Особенно в храме, где задумывались о главном. Даже искусство отражало постоянные размышления несчастного человека о смерти. «Бичевание Христа», «Распятие», «Оплакивание», «Положение во гроб» косвенным образом наводили на страшную тему конечности всего земного. С XI по XIV в. «осуществляется переход от религии Бога-триумфатора, верховного судии, к религии Христа, религии страдающего Бога, к религии Страстей… с тревожным беспокойством вокруг Христа и его матери. Деларюэль подчеркивает одновременно и постоянство, и трансформацию христоцентрического поклонения, “перешедшего от Христа-победителя романских тимпанов к Христу на кресте патетической готики; от Сына Божьего в сиянии его славы к Сыну человеческому, униженно страдающему…”»[491]. По оценке голландского историка Йохана Хёйзинги, культ умиления, вызываемого страданиями Иисуса, начинается с Бернарда Клервосского, т.е. с XII в.[492] Русский историк и философ Лев Карсавин отмечал, что «в начале XIII в. одновременно в Умбрии и во Фландрии пробуждается болезненно-живое ощущение и любовный культ Страдальца-Христа»[493].

К XIV столетию трансформация христианских чувств начинает находить отражение в так называемых страдающих распятиях, которых довольно много сохранилось в европейских храмах и музеях. Одно из лучших – 17-метровый «Триумфальный крест» (1477 г.) работы Бернта Нотке в Любекском соборе. Мастер на гигантском кресте вознес распятого Бога под своды и тем добился невероятного синтеза чувств – величия и отчаяния. Отчаяния потому, что распятый страшен в своих муках. Величия потому, что он все равно торжествует – огромный, мощный, парящий над всеми грехами мелкой суетливой толпы. Работа Нотке известна всему миру, но рядом с Любеком, в скромном ганзейском городке Висмар, в храме Святого Николая можно найти другие ужасающие распятия. Вот одно – огромное, страшное. Иисус в муках, в крови, с неестественно выпяченной грудной клеткой. Вот другое: признаков муки уже нет, отвисла челюсть, и страшно смотрят на нас глаза идиота – сломавшегося, не перенесшего издевательств. Но самое жуткое впечатление производит, наверное, находящийся в эльзасском Кольмаре Христос Изенгеймского алтаря (начало XVI в.) работы Маттиаса Грюневальда, где приковывают наш взор отвратительно вывернутые кисти приколоченных к кресту рук.

«На распятиях, которые мы называем crucifixi dolorosi, тело Христа изображено со следами бичевания, оно обессилено, руки повисли, голова упала на грудь, из ран сочится кровь»[494]. Смерть не просто страшна самим фактом ухода из жизни, но еще и выглядит ужасающе. Мертвое изувеченное тело пробуждает ужас. И одновременно надежду. Ведь, как писал средневековый мыслитель Мейстер Экхарт, «существует ли что-нибудь, что бы не сладко было тебе выстрадать, если ты перечтешь все горести твоего Господа и Бога? <…> Тихая и покойная жизнь, проведенная в Боге, – хороша; жизнь, полная боли, прожитая с терпением, – лучше; но найти покой в жизни, полной боли, есть наилучшее»[495]. У некоторых старых мастеров (особенно у Тильмана Рименшнейдера) эта жизнь с постоянной внутренней болью прекрасно передана в скульптурных изображениях Иисуса, еще не распятого, но уже глядящего на нас полными ужаса глазами. Средневековый Христос прекрасен и трагичен одновременно.

Мы не поймем тех колоссальных изменений, что произошли с христианским миром в Новое время, если не осознáем, что в Средние века христианство было «не столько наукой жить, сколько искусством умирать»[496]. Современные авторы разъясняют логику глубоко верующего средневекового человека: «Страдания Христа – знак того, что он полностью человек, поскольку Бог не может страдать. А если он полностью человек, то, следовательно, и умирает по-настоящему. Но, умерев,