Читать книгу - "Изгой. Пан Станислав - Максим Мацель"

удары тяжелого кожаного барабана разносились по зловонному трюму с обессилевшими гребцами. На лоснящуюся от пота жилистую спину одного из них с резким свистом опустился кнут надсмотрщика. И тут же на месте удара вздулся длинный багровый рубец, из которого хлынула темная густая кровь.

– Шевелитесь, грязные свиньи! Гребите быстрее! Тому, кто первым пришвартуется у пристани, капудан-ага[11] лично купит корзину персиков! А я от себя добавлю! – Толстый надсмотрщик осклабил беззубый рот.

Он гнал судно форсированным ходом, который, коверкая французскую речь, вместо vogue forceé называл на турецкий манер «вах-фарси». Это был самый тяжелый режим гребли. Даже бессердечные турецкие капуданы, смотревшие на гребцов как на скот, из практических соображений редко прибегали к нему. После они всякий раз добавляли в скудный рыбный рацион выбившихся из сил невольников дешевое прокисшее вино.

Стас еле держался на ногах. Старая рана от падения с коня во время его дерзкой атаки на отряд янычар давала о себе знать. Как же глупо было нарушать приказ командира и в одиночку бросаться на целую сотню турок. И всё ради того, чтобы спасти жизнь пленному русскому пехотинцу. Стас его и разглядеть-то толком не успел. Подоспевший на выручку отряд улан отогнал турок. Только Стасу это не помогло. Тонкий аркан вырвал его тело из седла, и его, потерявшего сознание от удара оземь, успел скрутить ловкий аскер. Турок перебросил Стаса через круп лошади и увез с собой. «На галеры гаденыша!» – прошипел тогда рассвирепевший спахия[12], едва унесший ноги от преследовавших его улан. Так и разменял Стас свою свободу на жизнь совсем чужого ему человека. Хотя в душе знал, что была и другая, совершенно отличная причина его столь безрассудной атаки. Только о ней он предпочитал не вспоминать.

Выбитое распухшее колено вновь отозвалось острой болью. Стас лишь на миг сбился с общего ритма. Однако от взгляда опытного надсмотрщика ничего не укроется. Стас уже видел, как толстый Сулейман направляется в его сторону, занося кнут для удара. Он закрыл руками лицо и опустил голову, чтобы не лишиться глаз и тотчас провалился в темноту.

Стас очнулся. Снова один и тот же сон. Бом! Бом! Он прислушался к утренней суете воинского гарнизона, куда его доставили солдаты. «Это же кузнец с утра пораньше зарядил свою шарманку, – мелькнула догадка. – А мне всё галеры мерещатся».

Стас кое-как потянулся. Руки за спиной были связаны, а голова гудела от вчерашнего удара. Вот и вернулся на родину. Это ж надо! Пол-России отмахал на своих двоих и так влип на самом пороге дома. Теперь торопиться было уже некуда. Хорошо, если живым из этой истории выпутается. Хотя он и без того не сильно туда спешил. Он не знал, что ожидало его в так давно покинутом и уже совсем не родном доме. Стоило ли вообще возвращаться? Думы эти угнетали его. Потому он, наверное, и дал такого крюка, протопав пешком от самого Крыма до Минска, чтобы как можно дольше оттянуть момент встречи с родней.

В который раз ему снился тот последний поход. Тогда командующий объединенным турецким и алжирским флотами капудан-паша Гуссейн направил его легкий быстроходный кирлангич[13] с парой других в Анапу для разведки, а также за зеленью и прочими припасами. Имея почти двукратное преимущество в артиллерии, османская эскадра, словно голодная волчья стая, рыскала вдоль северного побережья Черного моря в поисках Севастопольского флота. Не зная, что Анапская крепость уже неделю как отбита у Юсуф-паши русской армией под командованием генерала Гудовича, кирлангичи вошли на рейд[14]. Первые два из них, пришвартовавшись у пристани, к великому изумлению команды, тотчас были взяты в плен. А третий, завидя на подходе российский флаг над крепостью, тут же пустился в море.

После неожиданного и нелепого освобождения Стас еще месяц провел за веслом, только уже под Андреевским флагом. Россия готовилась к генеральному сражению, потому каждое судно было на вес золота. Их шустрому небольшому кораблю посчастливилось целехоньким выйти из самого пекла легендарного сражения при мысе Калиакра, где адмирал Ушаков наголову разбил османский флот.

Получив от русского командования на правах союзника подорожную до Австрии, Стас растерялся и не знал, как быть дальше. Как же он завидовал бывшему товарищу по несчастью донскому казаку Роману Волгину, которого на берегу Дона ждала семья. «Что же ты за пан такой, – часто любил подшучивать над Стасом казак, – коли не можешь себя из неволи выкупить? Так и околеешь на бабайках[15]». «А зачем? – отвечал тому Стас. – Куда мне податься?» Стаса никто не ждал. В Австрию он возвращаться не хотел. С войной покончил раз и навсегда. Решил пробираться в Минское воеводство к дяде. Только жив ли тот? Как примет заблудшего племянника? В общем-то всё равно. Так у него появилась хоть какая-то цель – дойти до Минска.

Три года каторги странным образом повлияли на Стаса. Только на галерах он понял слова отца о том, что «всякое худо и на добро наведет». Именно там Стас узрел всю бессмысленность своих прежних устремлений, желания обрести богатство и власть. Вопреки рассудку, только став рабом, он полностью избавился от забот и тревог и научился радоваться каждому новому дню. Именно на галерах он понял, как иллюзорна и нелепа погоня за славой. Он осознал, что ему нечего делить ни с плененным в бою чубатым донским казаком, ни с пучеглазым турком, проданным в рабство за долги своими же соотечественниками. Жизнь раба ничего не стоила. Готовый с ней расстаться в любой момент не то от истощения, не то от болезни или бича надсмотрщика, Стас начал ценить каждый малый глоток соленого морского воздуха, который так редко пробивал тяжкий смрад зловонного трюма с гребцами, считая его последним.

А вот хмельная радость от освобождения принесла с собой страх. Стас отдавал себе отчет, что ранее он обрел какой-то, пускай искаженный, но все-таки смысл в своем прежнем заключении. Может, потому и удалось ему выжить в этом аду. Он невольно содрогнулся, вспоминая, как не реже раза в неделю Сулейман вышвыривал за борт высохшие и почти лишенные плоти тела умерших за веслами рабов. Беззубые, скрюченные от судорог, с узловатыми воспаленными суставами, все в язвах и незаживающих струпьях от ежедневной порки – такими уходили из жизни гребцы на галерах. Выйдя из войсковой канцелярии с заветной бумагой, даровавшей ему пропуск домой, Стас растерялся. В тот момент он напоминал циркового зверя, родившегося в неволе и не знавшего свободы, и теперь жалобно скулящего и скребущего лапой землю перед распахнутой