Читать книгу - "Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев"

с предложением сдаться. Командовал красными, по слухам, совсем молодой человек, лет двадцати, из местных уроженцев, вот он и расписал в деталях, где и чего занявшие город красногвардейцы сожгут. Немцы затребовали время на подумать и укатили обратно, но в итоге стороны согласовали устраивающий всех вариант — десант грузится в эшелоны и валит в сторону Царицына. Немцы, насколько это в их силах, «дают путь чист», а с казаками, граждане товарищи, разбирайтесь сами.

Чтобы никто никого не кинул, в каждый состав включили по вагону с немецкими офицерами — де-юре сопровождающими, а де-факто заложниками. Ждать-то от немцев можно чего угодно — договорятся о пропуске, а за вторым или третьим поворотом будут ждать артиллерийские батареи на прямой наводке, а то и парочка бронепоездов.

Старшим генерал фон Кнерцер отправил коменданта Таганрога полковника Швейцербата, проспавшего высадку — в качестве своеобразного наказания. Оный полковник торчал у купейного вагона и злобно топорщил усы «а ля Вильгельм», больше возмущенный не наказанием, а необходимостью ехать в одном поезде со всякими «социалистише дрексаке».

Видок у победоносного десанта не сильно от этого определения отличался: изгвазданная и драная форма, у каждого второго грязные бинты с кровью, никакого подобия воинской дисциплины. Пока выжившие грузились, полковник наливался дурной кровью и к окончанию процесса очень походил на помидор с усами.

Все это мы наблюдали воочию, решив примкнуть к уходящим эшелонам. Мои тщательно сохраненные документы председателя Гуляй-Польского совета помогли получить три места в одной из теплушек. Проходя мимо полковника, Ярик напустил на себя идиотский вид и довольно громко выдал нам на немецком:

— Достаточно взглянуть на божий свет, увидеть тучки на горизонте и синеющее вдали море, услышать журчание широкой реки и пение птиц, как невольно на ум приходит мысль: что представляет собой полковник по сравнению с великолепием природы? Такой же нуль, как и любой фенрих.

Офицеры затыкали себе рты, чтобы не заржать в голос, а полковника чуть кондратий не обнял, и он с ругательствами полез в вагон.

Кое-как погрузку завершили, красные командиры неуклюже откозыряли немцам, начальник станции поднял флажок и первый эшелон тронулся на выход.

Стук колес на стыках и покачивание вагонов убаюкивали тревогу, вскоре мы втроем устроились прямо на полу, свесив ноги в открытую дверь. А мимо проплывала степная равнина, до горизонта расстиласлись зеленые поля — озимь, сочный пырей, яровой хлеб, кормовые травы, снова озимь и так без конца. Ближе к насыпи серебрились метелки ковыля, иногда перемежаемые бурьяном.

— Це ж скилькы хлиба! — вздохнул Лютый.

— Много. Только непонятно, кому он достанется.

— Нимцям не виддамо!

— А казакам красновским? Или этим, которые на Кубани?

— Але, но так, высоке материи, живу бы остать… — флегматично перебил Гашек и, почуяв, что сказал не вполне верно, добавил: — … ся.

По ходу дела выяснилось, что мы не одни такие отступаем на Царицын, что перед нами уже больше месяца пробивался на восток через Каменскую, Зверево и Лихую громадный железнодорожный табор. Нам-то проложили маршрут в обход, мимо Ростова и под контролем немцев, а эти ломились с боями, поскольку у них на хвосте висела половина так называемой «Донской армии». Может быть, нас оттого и пропускали, что почти все казаки ушли в погоню, оставив на местах совсем мало силенок.

Немцы, на удивление, выполнили все условия договора и даже разруливали неприятные ситуации, когда наши эшелоны пытались разоружить или прижучить казаки. Но как мы узнали позже, оккупанты отыгрались на третьей волне десанта, возникшей благодаря неопытности или бестолковости красного командования.

Тот самый уроженец Таганрога о взятии города немедленно оповестил страну и мир телеграммами во все доступные адреса, а также отправил посыльное судно на кубанский берег Азовского моря. А вот об эвакуации сообщить не позаботился, и оставшиеся в Ейске, Семибалках и Шабельском красные, в полной уверенности, что город по-прежнему занимают части Кубано-Черноморской республики, погрузились на оставшиеся плавсредства и пошлепали в Таганрог, где начали высадку без прикрытия.

Немцы слегка опешили, но быстренько подтянули орудия и окружили красных, прижав их к воде. С моря подошли германские и турецкие корабли, повредили большую часть барж и тем отрезали возможность отступления. После зачистки немцы заявили, что сами потеряли человек сорок убитыми и сотни полторы ранеными, а десант — тысячу убитыми и столько же пленными.

Вот этих пленных без лишних слов пригнали к высокому обрыву над морем, поставили на край и расстреляли из пулеметов.

Мы же почти соединились со впереди идущими эшелонами у самой переправы через Дон, и то лишь потому, что они отбивались от наседавших казаков, взорвавших мост. Красные окопались на высотах у хутора Рычковский и попутно, буквально голыми руками восстанавливали переправу, перед которой скопилась уйма составов и два бронепоезда.

А казаки норовили их спихнуть в воду, непрерывно атакуя.

И тут у них в тылу появляемся мы, такие красивые — тысяч пять человек при четырех орудиях и полусотне «максимов». У командующего хватило сообразилки быстро развернутся и ударить по казакам с тыла, что стало для них весьма неожиданным.

Сидор не удержался, умчался вместе с отрядом добровольцев повоевать и вернулся, страшно довольный:

— Нарубувалы контры, як кропывы у тыну!

Гашек бой обозревал с крыши вагона, а я… я отсиделся. Вернее, отлежался — то ли меня из открытой двери на ходу продуло, то ли еще что, но температура скакнула ощутимо, и вот уже день я лежал в лежку. Эшелонный фельдшер поцокал, на меня глядя, и посетовал, что нет ни малины, ни меда. Пришлось уповать на силы организма.

Но организм подвел, жар нарастал, под грохот пулеметов я пару раз уплывал в полубессознательное состояние, а потом вообще провалился в горячечный сон, в котором мне снился Федеральный центр мозга, друг Никита и роскошное, по сравнению с нынешним, мое житье в XXI веке.

Июнь 1918, Царицын

Уплывал я все дальше и дальше, в причудливо искаженные образы хай-тека вплетались чуждые запахи креозота и угольного дыма, от медицинской аппаратуры вообще несло махрой, а вместо академика-целителя ко мне явился Артем.

Я довольно долго лупал на него глазами, но морок таял, пропадали белые шкафы, капсулы и диагностические шлемы, а вместо них я все четче различал покрытые сероватой краской стены, пожелтевшую побелку на потолке и стоящих возле меня людей.

Бубнивший голос, несмоненно, принадлежал Лютому:

— Весь горив, клыкав якогось Мыкыту, просыв Володю везты додому. И багато незрозумилого говорыв.

— Бредил, — услышал я еще один знакомый голос.

С трудом сфокусировав взгляд, узнал