Читать книгу - "История государства Российского - Николай Михайлович Карамзин"

приказных, коим самое дворянство завидовало в их важности государственной, цари, без сомнения, не боялись просвещения, но желали, как могли или умели, ему способствовать; и если не знаем их мысли, то видим дела их, благоприятные для гражданского образования России; означим и некоторые новые плоды оного.

Измерение и перепись земель, от 1587 до 1594 года, в Двинской области, на обеих сторонах Волги – вероятно, и в других местах – служили, может быть, поводом к сочинению первой российской «Геометрии»14, коей списки, нам известные, не древнее XVII века, «книги глубокомудрой, по выражению автора, дающей легкий способ измерять места самые недоступные, плоскости, высоты и дебри радиксом и цыркулом». В ней изъясняется сошное и вытное письмо, то есть разделение всех населенных земель в России, для платежа государственных податей, на сохи и выти (в сохе считалось 800 четвертей доброй земли, а в выти 12; в четверти 1200 квадратных сажен, а в десятине 2400). К сему времени относим и первую российскую «Арифметику»15, писанную не весьма ясно. В предисловии сказано, что без сей численной философии, изобретения финикийского, единой из семи свободных мудростей, нельзя быть ни философом, ни доктором, ни гостем искусным в делах торговых и что ее знанием можно снискать великую милость государеву. В конце сообщаются некоторые сведения о церковном круге, о составе человеческом, о физиогномике. В обеих книгах, в «Геометрии» и в «Арифметике», употребляются в счислении славянские буквы и цифирь. Тогда же в посольских бумагах начали мы употреблять тайные цифры: гонец Андрей Иванов в 1590 году писал из Литвы к царю вязью, литореею и новою азбукою, взятою у посла австрийского Николая Варкоча. Так называемая «Книга большого чертежа», или древнейшая география государства Российского, составлена, как вероятно, в царствование Феодора16, ибо в ней находим имена Курска, Воронежа, Оскола, построенных в его время, не находя новейших, основанных Годуновым: Борисова на Донце Северском и Царево-Борисова на устье Протвы17. Сия книга была переписана в разряде около 1627 года и решит для нас многие важные географические вопросы, указывая, например, где была земля Югорская, Обдория, Батыева столица, улусы ногайские.

Поле словесности не представляет нам богатой жатвы от времени Иоанна до Годунова; но язык украсился какою-то новою плавностию. Истинное, чувством одушевленное красноречие видно только в письмах Курбского к Иоанну. Причислим ли к писателям и самого Иоанна как творца плодовитых, велеречивых посланий, богословских, укорительных и насмешливых? В слоге его есть живость, в диалектике сила. Лучшими творениями сего века в смысле правильности и ясности должно назвать Степенную книгу, Минею Макариеву и Стоглав. Вероятно, что митрополит Дионисий18 заслужил имя Грамматика какими-нибудь уважаемыми сочинениями; но их не знаем. Патриарх Иов19 описал житие, добродетели и кончину Феодора слогом цветистым и не без жара; например, так говорит о своем герое: «Он древним царям благочестивым равнославен, нынешним красота и светлость, будущим сладчайшая повесть, не пригвождаясь к суетному велелепию мира, умащал свою царскую душу глаголами Божественными и рекою нескудною изливал милости на Вселенную; с нежною супругою преспевал в добродетели и в вере к Богу… имел единое земное сокровище, единую блаженную леторасль корени державнаго и лишился возлюбленной дщери, чтобы в сердце, хотя и сокрушенном, но с умилением христианским предаться в волю Отца Небеснаго, когда синклит и весь народ предавались отчаянию… О весть страшная, весть ужасная: любимый царь земли Русской отходит к Богу!.. но не смертию, а сладким успением; душа излетает, а тело спокойно и недвижимо: не видим ни трепета, ни содрогания… Се время рыдания, не глаголов; время молитвы, не беседы… На нас исполнилося вещание пророка: кто даст источник слез очам моим, да плачу довольно?.. Скорби пучина, сетования бездна!.. Отселе красный, многолетный престол великия России начинает вдовствовать и великий многолюдный град Москва приемлет сиротство жалостное». Обязанный Борису своим первосвятительством и чистосердечно ему преданный, он говорит об нем в сем творении: «В счастливые дни Феодора Иоанновича строил под ним державу великий шурин и слуга его, муж верховный, единственный в России не только саном, но и разумом высоким, храбростию, верою к Богу. Его промыслом цвела сия держава в тишине велелепной, к изумлению людей и самого царя, ко славе правителя не только в нашем отечестве, но и в дальних пределах вселенныя, откуда знаменитые послы являлись здесь с дарами многоценными, рабски благоговеть пред царем и дивиться светлой красоте лица, мудрости, добродетели правителя, среди народа, им счастливаго, среди столицы, им украшенной». Иов писал еще утешительное послание к Феодоровой супруге, когда она тосковала о милой усопшей дочери20; заклинал Ирину быть не только материю, но и царицею и христианкою; осуждал ее слабость с ревностию пастыря, но и жалел о горестной с чувствительностию друга, оживляя в ней надежду дать наследника престолу: сочинение достопамятное более своим трогательным предметом, нежели мыслями и красноречием. Патриарх, напоминая Ирине учение евангельское о доверенности к вышней благости, прибавляет: «Кто лучше тебя знает Божественное Писание? Ты можешь наставлять иных, храня всю мудрость онаго в сердце и в памяти». Воспитанная при дворе Иоанновом, Ирина имела просвещение своего времени: читала Св. Писание и знаменитейших Отцов нашей Церкви. Россияне уже пользовались печатною Библиею Острожского издания, но Святых Отцов читали только в рукописи. Между славянскими или русскими переводами древних авторов, тогда известными и сохраненными в наших библиотеках, наименуем Галеново рассуждение21 о стихиях большого и малого мира, о теле и душе, переведенное с языка латинского, коим, вопреки сказанию одного иноземца-современника, не гнушались россияне: еще скудные средствами науки, они пользовались всяким случаем удовлетворять своему любопытству; часто искали смысла, где его не было от неразумия писцов или толковников, и с удивительным терпением списывали книги, исполненные ошибок. Сей темный перевод Галена находился в числе рукописей св. Кирилла Белоозерского, следственно уже существовал в XV веке. Упомянем здесь также о рукописном лечебнике22, в 1588 году преложенном с языка польского для серпуховского воеводы Фомы Афанасьевича Бутурлина23. Сей памятник тогдашней науки и тогдашнего невежества любопытен в отношении к языку смелым переводом многих имен и слов ученых.

Может быть, относятся ко временам Феодоровым или Годунова и старые песни русские, в коих упоминается о завоевании Казани и Сибири, о грозах Иоанновых, о добродетельном Никите Романовиче (брате царицы Анастасии), о злодее Малюте Скуратове, о впадениях ханских в Россию. Очевидцы рассказывают, дети и внуки их воспевают происшествия. Память обманывает, воображение плодит, новый вкус исправляет, но дух остается, с некоторыми сильными чертами века – и не только в наших исторических, богатырских, охотничьих, но и во многих нежных песнях заметна первобытная печать старины: видим в них как бы снимок подлинника, уже неизвестного; слышим как бы отзыв голоса, давно