Читать книгу - "Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини"

ее косынки. Стройность Изотты подчеркивалась обтягивающим домашним платьем из темной ткани, казавшейся при слабом освещении черной.

Именно на нее был устремлен взгляд вошедшего, когда все они поднялись на ноги, пораженные сообщением Доменико. Она стояла на фоне бледно-бирюзового вечернего неба в обрамлении мраморных колонн лоджии, чей цвет стал напоминать со временем слоновую кость и был таким же бледным, как и ее лицо, в котором для Марк-Антуана воплощалось все благородство и красота. Даже губы ее казались бледными, но строгая аскетичность черт оживлялась мягким взглядом темных глаз, расширившихся при виде него.

Он обратил внимание на то, что за три с лишним года, прошедших с момента их последней встречи в Лондоне перед тем, как он отправился во Францию, она стала зрелой женщиной, — все задатки, которые были в ней на девятнадцатом году жизни, теперь полностью раскрылись. Тогда ему казалось, что она не может стать более желанной, и тем не менее она стала; она была женщиной, общество которой дарит наслаждение, женщиной, которой надо поклоняться и служить и которая будет тогда источником вдохновения для мужчины и воплощением чести. А это, в представлении Марк-Антуана, и означало любовь.

Он был так поглощен созерцанием той, которую мысленно видел перед собой в течение всех трех лет испытаний, выпавших на его долю, что почти не обратил внимания на изумление и радость, с какими его приветствовали граф и графиня. И лишь когда граф отечески прижал его к сердцу, Марк-Антуан пришел в себя и кинулся целовать руки графини.

Изотта протянула ему руку. Ее дрожащие губы сложились в улыбку, но взгляд ее был печален. Он взял ее руку, которая оставалась холодной как лед; наступила пауза. Он ждал, что Изотта что-нибудь скажет, но она молчала, и он, наклонившись к ее руке, благоговейно поцеловал ее. Губы его почувствовали, как она дрожит; он услышал наконец ее голос, но если раньше он был мелодичен и весел, то теперь звучал подавленно и напряженно.

— Вы говорили, что, возможно, когда-нибудь приедете в Венецию, Марк.

— Я сказал, что обязательно приеду, если буду жив. И вот я здесь, — ответил он, радуясь, что она помнит его обещание.

— Да, вот вы и здесь, — произнесла она таким безжизненным тоном, что он похолодел. — Вы долго тянули с приездом, — добавила она, а ему слышалось: «Глупец, вы опоздали. Стоило ли в таком случае вообще приезжать?»

Взглянув на ее родителей, он увидел в их глазах сочувствие и даже тревогу. Доменико стоял в стороне, потупив взгляд и нахмурившись.

Затем графиня произнесла ровным и мягким тоном:

— Изотта изменилась, правда? Она повзрослела. — И прежде чем он успел высказать какие-либо комплименты в адрес ее дочери, графиня добавила, объяснив возникшую напряженность и превратив охватившие его сомнения в беспросветное отчаяние: — Она помолвлена и скоро выйдет замуж.

В наступившей тишине он почувствовал себя так же, как в тот день три года назад, когда Камилл Лебель, председательствовавший в Революционном трибунале Тура, вынес ему смертный приговор. Но сразу же, подчиняя себе чувство обреченности, явилась мысль, что он Марк-Антуан Вильер де Мельвиль, виконт де Со и пэр Франции, и что его происхождение, его кровь требуют, чтобы он высоко держал голову, не допуская слабости.

Он поклонился Изотте:

— Желаю счастья этому счастливейшему из смертных. Могу лишь молиться, чтобы он оказался достоин того благословенного дара, какой получает в вашем лице, дорогая Изотта.

Ему казалось, что он справился с этим хорошо и сказал все, что надо было сказать. Но у девушки почему-то был такой вид, будто она вот-вот расплачется. Он обратился к графу:

— Изотта сказала, что я затянул с приездом. Но в этом повинен не я, а обстоятельства.

Он вкратце поведал им о том, как ему удалось подкупить тюремщиков и бежать из Тура, как он вернулся в Англию, где долг заставил его вступить в войско эмигрантов, как он участвовал в проигранных ими сражениях на Кибероне и при Савенэ,[1175] где его ранили, как впоследствии сражался в армии Шаретта[1176] в Вандее вплоть до окончательного разгрома, нанесенного Гошем,[1177] после чего два месяца назад он смог вторично выбраться живым из Франции и опять оказался в Англии. Поскольку поражение освободило его от выполнения воинского долга, он наконец получил возможность обратиться к осуществлению того, к чему давно стремился. Хотя ему поручили кое-какие дела, они не препятствовали достижению его личных целей.

Он предупредил их, что в интересах дела сократил свое имя до англизированного варианта Мелвилл и что он выступает в Венеции в качестве путешествующего английского джентльмена.

Он высказал им все это механически, ровным, безжизненным тоном, думая в это время совсем о другом. Он опоздал. Изотта воплощала для него все самое главное в жизни, а он, глупец, даже не подумал, что все, представлявшееся ему таким божественным и желанным, может достаться другому. И с какой стати он завел эти дурацкие разговоры о своей миссии, о служении монархическим идеалам, о борьбе с распоясавшимися силами анархии? Какое ему дело до всего мира с его монархиями и анархиями, если свет для него в этом мире погас?

Тем не менее, несмотря на вялость изложения, рассказ Марк-Антуана одним своим содержанием пробуждал в слушателях живой интерес. Его одиссея поразила их и вызвала сочувствие, их любовь и уважение к нему возросли еще больше. Что же касается миссии Марк-Антуана в Венеции, то этот вопрос особенно глубоко взволновал старого графа.

— Да поможет вам в этом Бог! — воскликнул он, вскочив на ноги с раскрасневшимся от избытка чувств лицом. — Нужно что-то делать, если мы не хотим быть стертыми с лица земли, если не хотим, чтобы слава Венеции, и так уже позорно запятнанная, погасла навсегда. На вашем пути возникнет немало препятствий: леность одних, малодушие других, корыстолюбие третьих, не говоря уже об этой заразе якобинства, разъедающей самые устои государства. Мы обеднели. Этот процесс, начавшийся еще двести лет тому назад, в последнее время ускорился из-за некомпетентности правительства. Наши владения, некогда простиравшиеся очень широко, ныне прискорбно сузились; наша мощь, позволявшая нам когда-то успешно противостоять Камбрейской лиге[1178] и прочим завистникам, теперь утрачена. Но Венеция не умерла, и если мы соберемся, то можем вновь стать силой, с которой мир будет считаться. Мы переживаем критический момент своей истории. Будем ли мы повергнуты в прах или же найдем силы вновь подняться на вершину славы и стать такими же гордыми повелителями морей, какими были когда-то, зависит от того, хватит ли мужества и самоотверженности у тех, кто