Читать книгу - "Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини"

— Мое имя — Белларион, синьор.

— Белларион? Странное имя. А откуда ты взялся? Будь добр рассказать мне всю правду, если не хочешь, чтобы тебя объявили самозванцем и отправили назад к герцогу.

Надеясь, что его откровенность будет воспринята благосклонно, Белларион точь-в-точь повторил историю, когда-то рассказанную им Лорендзаччо из Трино, и, судя по выражению лица Фачино, тот был изрядно тронут ею. Правда, он ни словом не упомянул о своих приключениях в Монферрато и о том, что уже пользовался там именем Фачино.

— Так, значит, в минуту опасности ты решил, что всадника, который всюду таскал тебя с собой, звали Фачино? — знаменитый кондотьер сардонически улыбнулся. — Тебе не откажешь в изобретательности. Но что там случилось с собаками герцога? Говорят, ты околдовал их?

— Я сказал герцогу сущую правду, что собаки не едят собак, но он не захотел поверить мне.

— Ты утверждаешь, что простое упоминание имени Кане…

— О нет! От меня буквально разило собачатиной после того, как одна из борзых оседлала меня, и, вероятно, остальные собаки учуяли во мне своего собрата. По-моему, это единственная причина, по которой я уцелел.

Фачино медленно кивнул головой в знак согласия.

— Значит, ты не веришь в чудеса? — спросил он.

— Терпение вашего высочества — единственное чудо, которое мне приходилось видеть воочию.

— Ты надеялся на него, когда объявлял меня своим отцом?

— Нет, синьор, я надеялся, что вы об этом никогда не узнаете.

— Тебе не занимать откровенности, мошенник, — расхохотался Фачино и встал с кресла. — Однако тебе не поздоровилось бы, если бы я не услышал, что у меня неожиданно появился сын.

Фачино подошел к Беллариону и, к его величайшему изумлению, положил ему руку на плечо и пристально посмотрел в глаза.

— Твоя попытка спасти жизнь Пустерлы, невзирая на смертельную опасность, достойна наивысшей похвалы. Это поистине рыцарский поступок — иначе я его не могу оценить. И ты еще утверждаешь, что собирался стать монахом?

— Наш аббат мечтал об этом, — покраснев, ответил Белларион, смущенный неожиданной похвалой и мягкостью тона, с которым она была произнесена. — И он, наверное, пострижет меня, когда я вернусь из Павии.

— Ты в самом деле хочешь в Павию?

— Боюсь, что уже нет.

— Клянусь святым Готардо, ты не похож на попа. Впрочем, это твое личное дело.

Фачино снял руку с плеча Беллариона и сделал несколько шагов в сторону открытой лоджии, за которой мерцала прозрачно-синяя, как сапфир, ночь.

— Я обещаю тебе защиту, на которую ты так надеялся, объявляя себя моим сыном, и завтра тебя снабдят всем необходимым, чтобы добраться до Павии и приступить к учебе.

— Синьор, вы укрепляете мою веру в чудеса, — сказал Белларион.

Фачино улыбнулся и хлопнул в ладоши. Появились слуги в красно-белых ливреях, и Фачино передал Беллариона на их попечение, велев вымыть и накормить юношу, прежде чем они продолжат свою беседу.

Глава 3

ГРАФИНЯ БЬЯНДРАТСКАЯ

Фачино Кане и Белларион долго беседовали в эту ночь, так что утро следующего дня застало Беллариона еще в Милане. И прошло несколько лет, прежде чем он, отнюдь не студентом, появился в Павии.

Фачино казалось, что юноша чем-то похож на него самого: тот же причудливый, философский взгляд на вещи, такая же живость ума и великолепное самообладание, в те времена редкое даже среди наиболее просвещенных людей. Но кроме этого, Белларион обнаружил глубокую и разностороннюю ученость, всегда вызывавшую уважение Фачино, не продвинувшегося в науках далее умения писать и читать, однако со свойственной ему проницательностью отдававшего себе отчет в том, насколько обширны завоеванные разумом пространства.

Фачино восхищался правильными чертами лица Беллариона, гибкостью его фигуры, в которой чувствовалась незаурядная сила, и грациозностью его движений; ему казалось, что будь у него самого сын, ему хотелось бы, чтобы он походил на Беллариона. Увы, у Фачино не было детей, и едва ли удивительно, что на третий день после появления Беллариона в Милане он принял твердое решение усыновить его.

— Этот маркиз Теодоро — хитрый лис, — заметил Фачино, когда юноша закончил свой рассказ о событиях, приключившихся с ним в Монферрато. — Именно хитрость вынуждает его обуздывать свои амбиции. Но однажды они вырастут настолько, что он может отбросить в сторону всякую осторожность, добиваясь своей цели. Я хорошо знаю его. Я научился военному искусству, находясь на службе у его отца. И мне кажется, что для мужчины это куда более подходящее занятие, чем носить священный сан, — неожиданно поменял он тему. — Имея такое тело и такой ум, ты, я думаю, согласишься со мной. Неужели ты позволишь похоронить себя заживо в монастыре?

Белларион задумчиво вздохнул. Он чувствовал скрытый смысл заданного ему вопроса. За эти три дня, находясь рядом с человеком, который спас его и который ежедневно приказывал ему отложить свой отъезд до следующего утра, он немало передумал, и в его голосе отсутствовала былая уверенность, когда он процитировал слова аббата: «Pax multa in cella, foris autem plurima bella».

«Действительно ли в монастыре лучше, чем в миру? — давно уже не давала ему покоя мысль. — Неужели нельзя служить Богу, сражаясь со злом? А мир и тишина подчас не означают ли застой? Чем, кроме деятельности и борьбы, человек может преобразовать свою душу?»

Фачино внимательно наблюдал за ним и, словно угадав его сомнения, поспешил подлить масла в огонь:

— Разве тот, кто замуровывает себя ради спасения своей души, не уподобляется слуге, зарывшему свои таланты?

Затем он принялся развивать свою максиму[1008] и вскоре перешел к рассуждениям о воинских победах, восстановленных правах освобожденных народов и великих свершениях. Он рассказывал о стычках и баталиях, тактических маневрах и военных хитростях, и тут Белларион, к его безмерному удивлению, перехватил нить беседы и начал излагать ему, ветерану двадцати войн и сотни сражений, тактику фиванцев под Платеями[1009], безоговорочно осуждая действия Евримаха, трагические последствия которых нетрудно было бы предугадать, обладай этот грек хотя бы посредственными способностями военачальника. Далее он упомянул об уроке, оставленном потомкам спартанцами, вторгшимися в Аттику и своей непродуманной акцией оставившими Пелопоннес не защищенным перед атаками афинян[1010]. Он проанализировал недавнюю битву при Тальякоццо[1011], где огромная армия слишком углубилась на территорию противника и, растянув свои коммуникации, не сумела благополучно вернуться обратно. Затем от стратегии он перешел к тактике, ратуя в основном за более широкое использование пехоты, в том числе и против кавалерии, и подкреплял свои рассуждения примерами умелого использования ежа швейцарцами, особенно в битве под Земпахом[1012].

Фачино, всегда полагавшийся в сражениях на кавалерию, конечно, не