Читать книгу - "Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин"

своему проекту рационально среагировать на вызовы современности. В итоге успеха в производстве шелка добились лишь беглецы-протестанты из Зальцбурга, которых приютили в Джорджии. Английские колонисты, происходившие из числа бедняков, не умевшие и не желавшие напряженно работать, в этом деле потерпели крах[1455].

В итоге рациональный проект «умных джентльменов» полностью провалился. Даже расчеты размеров участка, способного прокормить семью, оказались ошибочными. В реальности с него трудно было кормиться. А рынок, загнанный в административные рамки, не способен был выправить ситуацию. Поэтому колонисты, не имевшие права ни прикупить земли, ни продать ее, стали терять интерес к работе и «голосовать ногами» против проекта, в который их втянули. Джорджия становилась брошенной колонией[1456], а ее идеологи – интеллектуальными банкротами. Рационализм рационализаторов оказался нерациональным. «Главный порок общего плана колонии заключался в самом складе их ума, подавлявшем ту спонтанность человеческого действия и тот дух эксперимента, которые и составляли настоящее, а не мнимое духовное богатство Америки»[1457].

Помимо региональных рационалистических экспериментов в Парагвае и Джорджии, существовали и отраслевые, осуществленные непосредственно в Европе. Например, попытка превратить дикий лес в нечто вроде лесного огорода, на котором разводится древесина для вырубки. Ко второй половине XVIII в. удобные для лесозаготовки леса были в значительной мере вырублены, а потребности экономики в древесине всё возрастали. Поэтому в Пруссии и Саксонии возникло намерение выращивать лес максимально рационально для того, чтобы его удобно было рубить, пилить, а затем вновь высаживать на освободившихся участках. Таким образом, лес за несколько десятилетий восстанавливался и оказывался пригоден для новой вырубки. А пока шло восстановление, заготовка древесины осуществлялась на соседних участках, которые точно так же подвергались обновлению. Со временем немецкий опыт был перенят в Англии, Франции, Соединенных Штатах и странах третьего мира.

Суть лесной трансформации состояла не только в том, чтобы регулярно высаживать новые деревья, а в том, чтобы максимизировать число полезных «стволов»: убрать подлесок, унифицировать посадки, располагать деревья вдоль специальных просек, поскольку так удобнее будет затем их пилить, грузить и вывозить. «Немецкий лес стал эталоном навязывания беспорядочной природе тщательно выстроенной научной конструкции. <…> Налицо было стремление к армейскому порядку – в полном смысле этих слов. В лесу деревья должны были стоять параллельными, однородными рядами, удобными для обмера, подсчета, вырубки и заменены на новые ряды, составленные из таких же “призывников”. Как и армия, лес управлялся иерархически – сверху, он предназначался для выполнения одной-единственной задачи и находился в распоряжении единственного командующего. В пределе даже не нужно было смотреть на этот лес; он должен был точно “вычитываться” из таблиц и карт в конторе лесничего»[1458]. В краткосрочном плане эксперимент удался неплохо. Лес превратился в машину по производству единственного товара. Производительность каждого участка земли повысилась. Заметно сократилось время ротации леса. Однако в долгосрочном плане сказалось то, что лесоводческий разум не мог предусмотреть сложную реакцию природы на столь активное вмешательство в ее жизнь. Негативные последствия стали очевидны после второй ротации. На это потребовалось около ста лет. Во втором поколении деревья-призывники сильно регрессировали. «Был нарушен исключительно сложный процесс, включающий строение почвы, питание и симбиоз грибов, млекопитающих, насекомых и флоры <…>, что имело весьма серьезные последствия. И все эти последствия имеют, по большому счету, одну причину – радикальную простоту научного леса»[1459].

Наконец, своеобразным «отраслевым» экспериментом можно, наверное, считать фортификационную деятельность Себастьена Ле Претра де Вобана во Франции эпохи Людовика XIV. Маршал Вобан был сильным военным инженером и построил ряд важных крепостей. Но характерно, что его деятельность сводилась не просто к созданию отдельных объектов, как раньше. Маршал стремился сделать свою страну чем-то вроде единого укрепрайона. Для этого Франция должна была принять идеальную геометрическую форму, и Вобан даже уговаривал короля отказаться от тех завоеванных территорий, которые не вписывались в квадрат[1460]. При всем значении фортификации вряд ли реалистично было надеяться на то, что все развитие страны станет осуществляться в зависимости от развития крепостей, но рационализм вполне мог себе представить подобную фантастическую схему. Правильно расставленные крепости, так же как правильно расставленные деревья и дома колонистов, представлялись основой разумно обустроенной жизни.

Как клеймить баранов?

Итак, можно сказать, что рационализм как система основанных на государственной власти утопических проектов по трансформации общества провалился. Он не смог создать ни «правильного» человека, живущего в соответствии со спущенными сверху предписаниями, ни благонамеренного монарха, думающего лишь о счастье подданных, ни того лучшего из миров, в котором все непременно движется к лучшему. Как понимаем мы сейчас, глядя на историю последних веков, рационализм не смог создать такого рационального существа, которое мобилизовывало бы свои страсти лишь на благие цели и не было бы подвержено страстям разрушительным. Рационализм не смог предотвратить войны, погромы, революции. Рационализм не смог создать такой эффективной экономики, которая сформировалась в обществах, допускавших бóльшую степень человеческой свободы и меньшую степень централизованного контроля за человеком со стороны абсолютистского государства.

Но, как бывает порой в подобных случаях, административная машина, нацеленная на реализацию глобального проекта, стала худо-бедно делать то, что ей по силам. Администраторы, считающие, будто их высокий разум может лучше понять законы мироустройства, чем разум необразованного простолюдина, стали регулировать экономику в частных вопросах, обставляя производителя кучей норм, правил и запретов. Например, во Франции «королевский совет ежегодно издавал общие постановления, предназначенные для всего королевства. <…> Бесчисленны постановления Совета, обязывающие ремесленников использовать определенные методы и изготавливать определенные товары»[1461]. Вплоть до середины XVIII в. регламентирующая деятельность нарастала. Если до 1683 г. насчитывалось всего 48 регламентов, определяющих работу экономики, то к 1739 г. появляется уже 230 эдиктов, приказов и регламентов. Формально все это делалось во имя разума, дабы научить «несмышленых» производителей той эффективной работе, в которой, как виделось административному уму, разбирается лишь опытный и хорошо образованный бюрократ. Однако интеллектуалы все чаще делали вывод, что разум в области администрирования начинает скорее мешать, чем помогать работе. «Нашими современниками овладело безумие, к какому никогда нельзя было считать способным человеческий дух!» – в ужасе восклицал известный деятель французской революции Жан-Мари Ролан, писавший статью о промышленности для энциклопедии Дидро и д’Аламбера[1462]. А Томас Карлейль в XIX в. сравнил предреволюционную французскую промышленность с пойманной арканом и взнузданной лошадью или затравленным зверем[1463].

Как же конкретно выглядела вся эта картина регламентации? «Экономическая свобода должна отступить перед тем, что государство считает общим интересом. Одни сельскохозяйственные культуры оно запрещает, другим покровительствует: в 1731 г. Королевский совет отдает распоряжение, чтобы