Читать книгу - "Классы наций. Феминистская критика нациостроительства - Елена Гапова"

Эта статья является результатом осмысления академического опыта – моего собственного и в какой-то мере моей поколенческой и «габитусной» когорты – и посвящена той стратификации в постсоветской академии, которая начала складываться в процессе ее присоединения к глобальному символическому рынку. Более конкретно, меня интересует, как связаны между собой следующие две группы явлений.

Во-первых, «эпистемологическое» разделение на две неявно очерченные и частично пересекающиеся, но противостоящие друг другу «системы знания». Одна из них в своем наиболее завершенном виде представлена «православной» социологией в МГУ, теорией жизненных сил в одном из университетов Барнаула, «феминологией» и т. п., другая – научными дискурсами, часто исходящими от новых академических институций или ученых, получивших западное образование. Разделение между ними имеет характер принципиального непризнания компетентности противоположной стороны^[337] и отказ быть на одном с ней поле (выступать на одних конференциях, публиковаться в одних изданиях и т. д.)^[338]. Парадокс, однако, состоит в том, что обе группы сертифицированы (часто одной) академией, имеют степени, звания, списки публикаций в научных изданиях, преподают в университетах, входят в составы академических советов и т. д. На основании чего в таком случае каждая группа настаивает на своем обладании знанием (и «незнании» противоположной группы), т. е. в чем именно ищет основания для своей экспертной позиции? Как возможна академия, в которой отсутствует консенсус относительно того, на основании какой процедуры и заслуг некто признается «знающим»? Как определить, кто «знает» и кто «не знает»?

Во-вторых, изменение состава интеллектуальной группы, которой общество доверяет определять общественные приоритеты и ставить значимые вопросы. Писательница Мария Арбатова, характеризуя в одной из своих книг ельцинский штаб 1996 года, где работал ее муж, отметила присутствие ученых: «Ворота в номенклатуру в этот момент широко распахнулись и в них хлынули как подросшие в регионах новые, независимые от центра лидеры, так и научная интеллигенция»^[339]. Десять лет спустя грузинский президент М. Саакашвили на вопрос американской журналистки, не хочет ли Путин его убить, ответил: «Это не имеет смысла. Грузия уже имеет политический класс, получивший образование на Западе»^[340]. Очевидно, что знание, которое общество оценивает столь высоко, что доверяет его носителям играть роли «моральных арбитров и культурных судей», выражаясь словами Зигмунта Баумана, изменилось. Социальный престиж носителей «западного» знания вырос одновременно с делегитимацией «советского».

Далее я предполагаю рассмотреть, каким образом борьба между носителями «старого» («советского») и «нового» знания за доминирование на поле академического производства, происходящая в контексте выхода на всемирный символический рынок, связана с беспокойством академических интеллектуалов относительно своей позиции в постсоветской социальной иерархии. Если структура академии воспроизводит в рамках и средствами академической логики социальную иерархию и структуру поля власти^[341], может ли быть так, что беспокойство ученых о социальном признании находит выражение в их требованиях академической (профессиональной) автономии, т. е. попытке утвердить свой статус, отстояв – по западному образцу – независимость своей профессиональной корпорации?