Читать книгу - "Личины сексуальности - Палья Камилла"

сына в «Вакханках». Пентесилея неистовствует, брызжет слюной, швыряет валуны, разрывает тело Ахилла, отрывая одну конечность за другой. Она жаждет выкорчевать небо и планеты, стащить вниз солнце «за его пылающие золотые волосы», взгромоздить гору на гору. Дионисийское видение беспорядочно и антииерархично. В «Ребенке Вуду»13 Джимми Хендрикс вдохновлен титанической мощью, стимулированной наркотиками: «Я стою рядом с горой и крошу ее ребром ладони». Экзальтация шамана агрессивна и саморазрушительна. Пространство пересечено, превзойдено, подорвано. Напор первобытной силы, вызванный экспансией индивидуальности Пентесилеи, настолько сокрушителен, что она начинает пожирать все прочие индивидуальности. Клейст превращает классическую легенду в притчу романтического солипсизма. Ритуальные колебания «Пентесилеи» между садизмом и мазохизмом больше в романтизме не встречаются. Например, в творчестве Э. По садомазохистские отношения мужских и женских личин относительно устойчивы и предсказуемы. Но «Пентесилея» — кружащийся вихрь садомазохистских страстей, варварски поглощающих друг друга. Добро пожаловать в позднеромантическую природу, созданную кроткими сверхидеализациями Руссо! «Пентесилею» можно прочитать как аллегорию нисхождения поэта в бессознательное, на поле борьбы мужской и женской половин его души за верховную власть.

Границы личин сексуальности в пьесе четко не определены, и только эмоциональный, физический и сексуальный натиск уточняет и укрепляет их. Опасная экспансия индивидуальности Пентесилеи исторически обусловлена. Распад традиционных иерархий в конце XVIII века уничтожил существенные для счастья, безопасности и самопознания социальные и философские ограничения. Без внешних ограничений не бывает самоопределения. Непредсказуемое расширение личности, вызванное разложением иерархических порядков, ввергло ее в устрашающее свободное падение. Следовательно, Я нужно было очистить, определить заново его границы — пусть даже через боль. Следовало уменьшить размер Я. Таково глубочайшее значение эротики мастэктомии в «Пентесилее». Разрастаясь, романтизм сжимает себя до декаданса. Увечья и ампутация принадлежат эстетике вычитания, метафизике патологии, изменяющей ориентацию воображения в мире при помощи хирургического уменьшения Я. Садомазохизм всегда будет появляться во времена наибольшей вседозволенности — в Риме эпохи империи или в конце XX века. Это языческий ритуал избавления, успокаивающий тревоги и избавляющий от страхов.

Истекающий кровью, терзаемый сворой собак Ахилл Клейста пленяет мазохистским экстазом. Умирая, он касается щек Пентесилеи: «Пентесилея, неужели это — / Тот праздник роз, что ты сулила мне?»' (На что, оторвав зубы от его груди, она могла бы ответить: «Я никогда не сулила тебе розовый сад».) Поздние романтики любят превращать кульминацию в пьету, в лицезрение того, что я называю мужской героиней. Женщина убаюкивает жертву, прежде избив и изломав ее. Роман о мужской героине — греза о нарушенной восприимчивости, имеющей транссексуальный импульс. Аналогичная символика обнаруживается в гомосексуальной практике неформальной группы, возникшей в 1970-е годы: группы «совокупляющихся с кулаком», адепты которой жаждут введения смазанной Crisco мужской руки по локоть в анальное отверстие. Проктологи предупреждали, что внутренние повреждения, которые эта практика причиняет, а они — лечат, начинают порочный круг, ведущий к СПИДу. Десять лет назад меня глубоко потряс первый порнографический фильм об этих занятиях. То был языческий ритуал, пышностью и мрачностью напоминающий картины с Виллы Мистерий в Помпеях. Секс как распятие и пытка. Совокупление с кулаком в своем совершенно обезличенном соединении добровольного изнасилования и примитивной исследовательской хирургии драматизирует демонизм сексуального воображения, не затронутый пятью тысячелетиями цивилизации. Я никогда не устану изумляться биологическому концептуализму мужской сексуальности. Какая женщина могла бы изобрести такие маниакальные структуры? Какая женщина

Пер. Ю. Корнеева.

безвозмездно стала бы жить и любить в такой адской преисподней?

Жизнеописание Генриха фон Клейста показывает, какие сексуальные конфликты, вдохновили его на написание «Пентесилеи». Клейст пытался сделать военную карьеру в духе семейных традиций, потерпел неудачу и был сурово осужден за это. Литература — неподходящее и несерьезное занятие. Самоубийство Клейста выстрелом в рот из пистолета (похожего на охотничье ружье Хемингуэя) — выражение его мученичества во имя тевтонской мужественности. Оружие во рту может подсказать еще кое-что, не вполне очевидное по прочтении «Пентесилеи»: вытесненное и потому разрушительное гомосексуальное желание. Клейст пытался уговорить своих подруг совершить двойное самоубийство, и одна из них в конце концов согласилась. Об этом предвосхищаемом им событии Клейст говорил с эротическим пылом, называя его «самой славной и чувственной из смертей»24.

Романтический солипсист неизменно находится в близости с сестрой, в данном случае это единородная сестра Клейста Ульрика, не связанная, как он выражался, «со своим полом ничем, кроме уныния». Он стремился жить с ней в романтическом союзе. Модель Пентесилеи? Многие исследователи отмечают постоянное возвращение идей, образов и фразеологии в творчестве Клейста. Вальтер Зильц говорит: «Клейст самый настойчивый самоплагиатор во всей немецкой литературе»25. Самоплагиат — кровосмешение и аутоэротизм, уроборос гетевской Беттины. Это самопоглощающий стиль садомазохистской «Пентесилеи». Обращенность Клейста к своей сестре — обращенность к отсутствующему сексуальному компоненту, но только женственен он, а она — мужественна. Она — тот он, которого ему недоставало. Романтический семейный роман Клейста породил вызывающий манифест амазонства: перекликающуюся с современностью «Пентесилею». Женщины редко выступали в свою защиту так дерзко, как выступил в их защиту Клейст.

Реакция де Сада на Руссо была всеобъемлющей и систематической, но де Сада осудили, и потому французская литература еще долго не принимала его. Английская реакция против Руссо вылилась в приемлемую форму: готический роман. Поскольку английская литература располагала архетипическими прецедентами в виде «Королевы фей» и «Потерянного рая», английскому романтизму изначально была присуща демоническая напряженность, освоенная французским романтизмом лишь сорок лет спустя. Английская готика 1790-х — эквивалент алхимии и оккультизма средневекового «Фауста», повлиявших в это же время и на Гете. Готическая тьма и грубость противоположны аполлоническому свету, контуру и симметрии эпохи Просвещения. Протестантский рационализм побежден готическим возвращением к ритуалу и мистике средневекового католицизма с его остаточным язычеством. Искусство уходит в пещеры, замки, тюремные камеры, могилы, гробы. Готика — стиль клаустрофобии чувств. Закрытое пространство — демоническое чрево. Готический роман сексуально архаичен: он удаляется в хтоническую тьму, в сферу Матерей Гете. Мать-ночь пропитывает романтизм от Кольриджа и Китса до Э. По и Шопена с его мрачными и задумчивыми ноктюрнами. Освобожденные готической волей призраки появятся в спиритуализме XIX века, практикуемом в Великобритании и сегодня.

Готическая традиция начинается с Анны Радклиф — редкий случай создания женщиной художественного стиля. Сильнейшее воздействие на романтизм оказал готический роман Мэтью Грегори Льюиса «Монах» (1796). Друг Байрона, Льюис повлиял на всех английских романтических поэтов, а также на Гофмана, Скотта, Э. По, Готорна и Эмили Бронте. Средневековый монастырь в «Монахе» — уединенное христианское пространство, и Льюис, как де Сад, оскверняет его языческим эротизмом. Как мы видели при рассмотрении Спенсера, противозаконность увеличивает удовольствие от сексуального прегрешения. Рецензируя «Монаха», Кольридж похвалил его