Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

уродливая тень, похожая на сгусток густой смолы, одна мощная лапа твёрдо стоит на камне, когти скребут породу, а остальное напряжённое, готовое к прыжку тело всё ещё остаётся в родном песке. Она постояла так пару долгих секунд. Дрогнула всем телом, словно от удара током. Потом поспешно сняла лапу, словно обжегшись о кипяток, и отступила обратно в рыхлый безопасный песок, к своим покорным сородичам. Не смогла переступить. Или не решилась бросить вызов древним правилам. Но она хотя бы пробовала — единственная из всей жуткой стаи в девять голов.

Это мне понравилось ещё меньше, чем само внезапное появление этой девятой. Восемь старых, опытных тварей не шли на черту, как нормальный лесной зверь не идёт в открытый огонь пожара — намертво, безоговорочно повинуясь всему своему звериному нутру, без единого вопроса. А эта молодая нагло подходила и щупала границу на прочность. Восьмерых намертво держала древняя привычка, закон этого проклятого места, которому местный зверь подчиняется, не спрашивая зачем; но эту, девятую, закон держал слабее её собственного жгучего голода. Раз попробовав и не умерев на месте, она обязательно попробует снова — и однажды тупой голод перевесит страх перед гладким камнем. Сколько у нас осталось времени до того рокового часа, когда это произойдёт, я не брался гадать. Ясно было только одно: времени у нас сильно меньше, чем хотелось бы.

— Что они вообще такое? — спросил я тихо, не оборачиваясь. Спросил не их, конечно, а Ариану. — Ты их видела в своей умной толстой книге. Говори, не тяни время.

Она отозвалась далеко не сразу — всё ещё согнувшись пополам, тяжело отдыхалась, крепко прижимая тонкие грязные руки к груди.

— Шакалы-эхо, — сказала она наконец. Произнесла это по-книжному ровно, без эмоций, словно зачитывала выдержку из старой храмовой хроники. — Так их звали у нас, в старом доме. Звери без своего собственного голоса, которые подло крадут и носят чужие. В книге писали, что они приходят только к тем, кто потерялся в темноте. Они долго слушают. Сначала забирают себе звук твоих шагов. Потом кашель. Потом неосторожные слова. Они выпивают голос человека капля за каплей, пока он не станет окончательно немым, а потом рвут его на куски, зовя его же голосом его отставших спутников во тьме. Я узнала их повадки ещё там, в первой котловине, когда увидела, как их глаза ходят парами в темноте. Только я тогда не верила, что они настоящие, из плоти и крови. Думала, просто дурной морок. Наваждение.

— Теперь верь. И плоть, и зубы, всё в наличии, можешь пощупать, — Я не отрывал настороженного взгляды от черты внизу. — Зато у них теперь есть имя. А с именованной тварью всегда немного проще жить — знаешь хоть, как грязно выругаться, когда будешь убивать. В твоей хронике не писали случайно, с какого перепугу они так до дрожи боятся простого голого камня?

— В моей книге много чего не писали. — Ариана выпрямилась, смахнув липкий пот со лба. Короткая пауза. — Там писали, что это всё просто старая детская сказка. Выдумка для нянек. Страшилка, чтобы глупые дети не отвечали на незнакомые голоса в чужом сне, когда ходят через врата.

— Отличная сказка, поучительная, — мрачно резюмировал я, чувствуя, как кровь окончательно запекается на разбитом колене, стягивая кожу. — Жаль только, кусается больно. До кости. И сны эти теперь ходят за нами по пятам.

Сандра коротко, хрипло хмыкнула в темноте. Идти дальше стало немного легче. Шутка была паршивая, плоская, но её вполне хватило, чтобы сбить липкий, парализующий страх. Ненамного, но ровно настолько, чтобы ноги снова начали сгибаться в коленях, а сердце перестало колотиться о треснутые рёбра.

Я обернулся к подъёму, оценивая наш дальнейший нелёгкий путь. Каменная гряда уходила вверх недолгим, пологим склоном — это была не настоящая высокая гора, так, выпирающий гребень скалы шагов в полсотни, сложенный из крутого выветренного камня, острый как бритва. А на самом гребне скалы стоял дом.

Один. Большой — пожалуй, намного больше всех тех убогих развалин, что я успел повидать в этом бескрайнем поле мёртвых. Глухие массивные стены, почерневшие от беспощадного времени, плоская тяжёлая кровля. Ни единого окна, ни одной крошечной щели. Тёмный, неприветливый провал входа смотрел прямо в нашу сторону распахнутой настежь дверью, за которой давно, очень давно не было никого живого. Дом стоял на самом верху, на голом промёрзшем ветром камне, как одинокий чёрный памятник, и виден был отовсюду на многие мили вокруг. Значит, и нас от него, с этой высоты, было прекрасно видать отовсюду. Прекрасное, надёжное укрытие. Просто шикарный подарок для тех идиотов, кто очень любит лежать на витрине скупщика с ярким ценником на лбу и ждать покупателя с ножом.

— Там дом, — сказала Сандра. Она прочитала неровности камня каждым своим осторожным шагом, чувствуя малейшее отражение звука. — На самом верху. Большой. Целый. И абсолютно пустой внутри.

— Идём к нему. Выбирать не приходится. Спиной к твёрдой глухой стене в любом случае лучше, чем спиной к девяти голодным тварям на открытом ветру.

Но мне категорически не нравился его внешний вид. Слишком уж он был на виду, словно дешёвая приманка в грубом стальном капкане. Слишком целый для проклятого места, где всё остальное давно стёрто ветром в труху и чёрный песок. И стоял он именно там, наверху, гордо возвышаясь один на всю каменистую гряду — там, куда категорически отказывались идти даже те жуткие твари, которые в этой степи не боялись ничего, кроме прямого удара светом. Чего может бояться древняя тварь, которая сама состоит из темноты и липкого страха, я не знал. Но очень скоро собирался это выяснить, потому что другого пути назад у нас уже не было. Мы были загнаны в угол, и единственная дверь вела в неизвестность.

Я снова молча подставил Сандре своё плечо, и мы медленно полезли вверх по крутому склону, прочь от песка. Камень под нашими руками и ногами был ледяной, неестественно гладкий, словно специально стёсанный тысячелетиями свирепого ветра; скользкие подошвы предательски ехали на каждом шаге, в треснувших рёбрах тупо и мерно отдавало на каждом рывке вверх. На середине длинного склона я не выдержал и оглянулся назад.

Девять пар жёлтых глаз всё так же тускло горели далеко внизу, выстроившись идеальной, ровной дугой у самой каменной черты, не шевелясь ни на дюйм. Своё ремесло они знали туго и ждать умели куда лучше и дольше нас. А одна — та самая молодая девятая, которой не терпелось попробовать свежей крови, — стояла чуть в стороне