Читать книгу - "Средневековый детектив - Владимир Дмитриевич Романовский"

отговорить, а хозяйка не слушает, что и делать, говорит, беременная я, кто меня возьмет теперь. К полудню приоделась, суму через плечо перекинула, и пошла на пристань договариваться с купцами, что в Киев едут, да и не вернулась. Сушка дом весь почистила, помыла, нашла в кладовой косу да грабли, палисадник прибрала. Нашла в погребе еду всякую, обед богатый приготовила, жалко ей хозяйку, сидит и плачет. А к вечеру, вот не ждали, болярин давешний пришел. Посмотрел хитро по сторонам, в сад вышел, почему-то засмеялся, похвалил Сушку, и стали они вдвоем ужинать. Потом ласкал он Сушку долго, голубил на ложе, и как-то спокойно и уютно Сушке сделалось, а он вдруг и говорит, ты, мол, Сушка, приятна мне и ежели так дальше будет, то женюсь я на тебе. А Сушка ему – что ты, что ты, болярин, разве такие как ты женятся на мне горемычной? А он засмеялся и говорит, ставителю рода всякое к лицу, и ты, Сушка, тоже, значит, к лицу. И вот как съезжу я в город глухой дальний, а там родственник обещал награду, так и женюсь на тебе, и поедем мы с тобою, Сушка, по всему свету. А Сушка ему – зачем же ехать, ежели и дома хорошо и приглядно? А он ей на это – на чудеса разные заглядываться, да везде чтобы радовалась душа, непременно, без этого никак. Все повидаем, говорит.

– А что именно он с тобою повидать хотел, не говорил? Куда ехать-то сперва намеревался? – допытывалась Певунья (а тиун смотрел на нее странно).

– Говорил. Всего и не упомнишь. За морями, говорит, сидит кот большой, или не кот, а с лицом человека, и огромный, будто четыре дома один на другой поставили и удерживают. Из камня огромного кот. А кругом избы огромные с острыми верхами. А еще дальше, за другим морем, там какие-то хвиники растут, а люди по городу ходят совсем голые, и круглая чаша с окнами, очень большая, туда по тысяче человек заходит, и церкви до небес. И к грекам, говорил, поедем, но тут Сушка не выдержала, заплакала. Каменный кот да чаша с окнами и голыми людьми – это еще ничего, можно вытерпеть, но вот уж к грекам – нет уж, не бывать этому. Еще чего. А как ушел болярин до рассвета, так Сушка оделась потихоньку да и сбежала. Лучше холопкой горькой, чем к грекам.

– Дура ты, Сушка, – сказала Певунья, смеясь. – Раз в жизни выпадает дурам счастье, но дуры не замечают.

– Да какое же счастье, кормилица, с греками жить?

– Да, – согласилась Певунья. – С новгородцами счастья-то поболе будет. Особливо зимой, как ставни-двери позапираем, щели мхом да смолой законопатим, печь затопим, и будем у печи в пряжу да тряпки замотавшись сидеть, зубами стучать – вот и счастье.

Тиун снова промолчал. Певунья была – похожа на прежнюю, а все-таки что-то в ней было новое, непонятное, может быть опасное. И смотреть по-другому стала, насмешливо. Ну, авось ничего, пообвыкнется.

***

Дир подогнал лодку к берегу и велел Ротко вылезти в воду и вытащить судно на сухую землю до половины.

– Я не смогу. Я не такой сильный, как ты, – возразил Ротко. – Ты вон какой бык. А у меня телосложение артистическое.

Диру надоели выходки зодчего, отдаленно напоминающие выходки Гостемила. Одно дело Гостемил, представитель древнего вельможного рода, а другое – холоп, который, видите ли, не холоп, а военачальник смолильщиков.

– А я вот твое артистическое сложение сейчас в узел завяжу, – сказал он.

– Ты мне не грози, – возмутился Ротко.

– Не кричите вы так, – благоразумно вмешалась Минерва писклявым голосом.

– А чего он грозится? – пожаловался Ротко. – Я не холоп его!

– Ага, – сказал Дир многозначительно.

– И вообще непонятно, куда мы все время спешим и от кого прячемся, – заявил Ротко. – Ну его! Я вот сойду сейчас и пойду себе в город. Найду жилье, заработок, и буду ждать князя.

– Вот и прекрасно, – согласился Дир. – И иди себе.

– Ротко, я тогда с тобой пойду, – сказала вдруг Минерва.

– Нет, это лишнее.

– Нет, я пойду.

– Не ходи.

– Вот и идите оба, – насупился Дир. – Идите, идите. Очень мне нужно за вами присматривать!

– Я не беру тебя с собой, ты что! – сказал Ротко Минерве.

– Ну Ротко, ну миленький, ну возьми меня. Я тебе стирать буду, готовить буду. Ну, хочешь, я тебе хвелаш сделаю задаром, прямо сейчас?

Дир стянул сапоги, соскочил в воду и вытащил лодку на берег таким могучим рывком, что Ротко и Минерва где сидели в лодке, там и упали.

– Пошли вон оба, – сказал он.

– А чего это ты вдруг со мной хочешь идти? – спросил Ротко, поднимаясь и игнорируя Дира.

– Хочу.

– Почему?

– С тобой весело. С ним тоже интересно, – она кивнула в сторону Дира, – и вообще, и с Хелье тоже. Вы другие совсем. Не такие, чтобы старые и толстые, которые тайком от жен злобных хвелашиться идут. Те скучные и противные. А дома грязно, и родичи собачатся все время. А Зорец меня бьет все время.

– Какой Зорец? Кто такой?

– Сводник мой. А с вами не так. Вы другие какие-то. Веселые. И шумные, но шумите вы тоже весело.

– Сейчас заплачу от умиления, – сказал Дир. – Ротко, ты либо иди, либо оставайся.

– Я пойду.

– И я с тобой, – сказала Минерва.

– Нет, – ответил Ротко. – Впрочем, знаешь что? Хочешь ко мне в помощницы? И в ученицы?

– Хочу.

– А знаешь, что это такое?

– Нет.

– Я тебя буду зодчеству учить, а ты мне будешь помогать.

– Хочу.

– Она хочет, – сказал Дир.

– Ты тоже хороший, – уверила она Дира. – Но Ротко лучше.

– Вот и идите оба.

– Дир…

– Идите оба! – рявкнул Дир. – Дармоеды.

– Не кричи так, – сказал Ротко. – Если что, понадоблюсь я тебе, например, так дай знать в Краенной Церкви, я там бываю.

– Я так и знал, что ты греческому богу поклоняешься, – презрительно бросил Дир. – Иди, иди.

Минерва выбралась из лодки и подбежала на тощих ногах к Ротко. Ротко еще раз оглянулся на Дира, пожал плечами, и они ушли.

Оставшись один, Дир походил туда-сюда возле лодки, подобрал какой-то лист, порассматривал его, бросил, расстелил на земле сленгкаппу, сел на нее и стал дуться на весь мир. Он, видите ли, тоже хороший, но холоп лучше. Вот пусть холоп тебя и моет теперь, дура сопливая.

Через полчаса к берегу, шествуя степенно, но очень быстро, подошел Годрик в сопровождении двух женщин. Обе женщины понравились Диру. Обе в теле, одна простоватая, другая, возможно, знатного роду.

– Годрик, садись, бери весла, – сказал Дир. – Вечер добрый, женщины распрекрасные.

– Сие есть тот самый кошелька моего придержатель, о коем рассказывал