Читать книгу - "Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов"

тапочки, взвешивал ракетку. Я пил чай сидя на окне и в шутку говорил такое: «Дима! Аня не хочет отдать мне деньги, которые я высылал ей в прошлом году в Прибалтику, обеспечивая её жизнь с Терениным, старым мудаком».

А то Дима! Не хочет она мне заплатить за имя? Ведь все её знают как: это жена Лимонова, бывшая. Такой аттестации, ну как же, самой никогда не добится. Я среди богемы человек видный. Может заплатит а? Так они примеряли, а я это говорил, а потом мы пошли, говоря чего у кого нет. Пальто ли, шапки ли, обуви как у меня, или чего иного.

Я ушёл и сел на троллейбус, они пошли на корт. Я встал (видел в троллейбусе монгольских девочек). Купил за 23 коп хлеба, и пошёл домой. Сел и не снимал куртки, всё это честно написал. Разве ещё представляя, как лежит её тело там в Алейниковской квартире. Художник я, творец. Ну спал же я с Наташей. Ане нужно где-то жить. Она и ухватилась за это вялое, глупое существо. А был он мне раньше друг.

Я не могу никуда уйти: ни в религию, ни в пьянство, ни в непризнанные поэты – потому что я смотрю на всё это сверху. Я не могу до конца наслаждаться, или гулять, а ведь гляжу на всё это сверху и сразу. Мне мало одной роли, и я играю сам все роли. Жарю сейчас картошку, разогреваю – памятник вчерашнему тихому безумию, вычищеный чайник. Осень, по улицам не пройдёшь без грусти. И только если накручивая себя энергией проскочить по ним со словами «Только два выхода – победить или умереть. Победить их всех» – а под их всех он понимает и бывших друзей, которые остановились. Да и тех кто не дошёл и не верит в меня, и тех кто презирает современные имена, считая их хуже прошлых. Буйная жизнь с диким присвистом как вчерашняя песня «Возле сада городского, возле рубленых хором, каждый вечер ходит Стенька, переряженый купцом. Алена чужемужняя жена. Захватил Алёну».

И вторая песня «успокоился бедный стрелок». Обо мне. Обо мне все русские песни[210]. Вперёд, мусенька! На приступ, мусенька! Съел немного картошки и три сардельки. Отвечал в телефон, что Раи тут нет. А теперь закурил и он возбуждён. Надо быть жизнеспособным. Жизненная сила – вот двигатель.

Гляжу в окно на кухне. Шумят деревья – летят листья. Густопсовая осень. До масеньки не добраться. К телефону подходит Виктор. Я обещал позвонить ещё с дороги, и не позвонил. А уже без восьми минут четыре.

Простите мне пунктуальность и обострённое внимание к собственной жизни. Кого? Ну кого ещё я знаю так близко – так хорошо?

Символ чайника, начищаемого безумцем, в то время как любовь его веселится и танцует.

Сейчас уже почти час ночи – я очень усталый сел за стол и мне хочется спать, а не писать. День кончился. Что же было тогда? Поевши и не дозвонившись, я захотел лечь, и только разбросал одеяло и стал под него влазить – раздался звонок. Это масенька. Ты что же не можешь сказать, чтоб Виктор позвал меня? Приходи. У меня сидит Кира (ой как устал, и как тошно всё это описывать), сидит Кира, а я говорю у меня настроение плохое и денег не достал – даже цветов не на что купить. И в этом я соврал – потому что боялся тратить деньги – ведь завтра утром отдавать долг. Ну я и соврал, чтоб не разрушать чужие деньги. Первый раз соврал насчёт денег. Но ведь иначе мне их не отдать, не отдать! Что ж я, отдам без двух рублей ему что ли? Она говорит, деньги зарабатывать нужно – но уже не такая она возбуждённая как утром. Я сказал сейчас приду – только приведу себя в порядок, и вот я пошёл в ванну – хотя утром душ принимал уже, я принял душ – я побрился, я одел свитерок лиловый баховский, но заметил, что у него дырка подмышкой. Но думаю – курточку снимать не буду. Она по телефону сказала – одень костюм, а я говорю – холодно, да и туфель у меня нет, эти зелёные с дырочками все скособоченные и старые, летние. А сейчас осень. Ну приходи как-нибудь сказала она. Я натёр лицо кремом апельсиновым, потому что оно всё у губ на подбородке слегка облезало. Смешно, как было в такой белой пыльце. Я всё надел, причесался. Нет, я причесался не одеваясь – чтобы не было волос на одежде. Трусики уже пахли, но чистых не было – у меня их всего двое – и я надел эти. Тем более, они закрытые. Все заняло у меня минут тридцать. Я пошёл вниз по Погодинской, на-косую пересёк сквер у Ново-Девичьего, вышел в сквер на Ново-Девичьем бульваре и подошёл к дому масеньки, как всегда, с некоторой дрожью. Подошёл к квартире, позвонил, открыла Кира, а на заднем плане виднелся в сереньком рабочем одеянии Виктор. Я принёс масеньке свою новую 6-ю книжку в синем картоне – сам я их делаю – картон не очень хороший – всегда покупаю в Детском мире – этот дорогой и толстый – я дал масеньке книжку, а она говорит – негодяй, не подписал. Я сказал, давай подпишу, что писать, и тут я рассказал как жаловался художник Ворошилов на своего маленького благодетеля Боба Кушера[211]. «Он приехал с курорта, выбрал мою лучшую работу, сидит играет мясами и говорит пиши – Бобу с любовью. А я худой голодный…» Так говорил Ворошилов.

Масенька смеётся, смеётся и Кира. Масенька лежит в тёмных очках – ручки на одеяле. Она время от времени подзывает меня и целует. Витя в соседней комнате. А я чувствую себя каким-то идиотским гимназистом. Прямо от масеньки я должен отправиться забирать свои деньги в дом номер пятнадцать. Деньги за мои проданные сборники – на шестом этаже у скульпторши Марины Романовской, и на первом – у Жени Штейман – жены художника[212]. Это две отдельные компании. И я время об времени обслуживаю эти компании в качестве поэта. Читаю стихи. Но это бывает очень, очень редко. Но пока я сижу у масеньки. И всё ничего. Мы сидим, я и Кира, в креслах против масенькиной постели – что-то говорим. «Я ужралась, – говорит Кира. – Я упала в костёр». Ей лет 37 – Кире, или меньше, она была маленькая и толстая, а теперь более или менее нормальная и маленькая. Её «похудил» спец. упражнениями – некто Котомахин[213], вот он сейчас входит. В руке у него мотоциклетная каска, он одет в штурмовку (выдали от «Дельфина»), он с бородой, толстый, нет медведеобразный, а разве медведи толстые – они медведи. Он вынимает всякие кулёчки, три кулёчка, и ещё что-то в сумочке – шланг какой-то торчит,