Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

с лестницы; труп был до того обезображен, что не только нельзя было распознать в нем знакомых черт, но даже заметить человеческого образа. Его потащили из Кремля через Фроловские (ныне Спасские) ворота. У Вознесенского монастыря толпа остановилась и вызвала царицу Марфу.

«Говори, царица Марфа, твой ли это сын?» – спрашивали ее. Свирепые взоры и дикие голоса показывали царице, какого ответа от нее хотели[430].

По одному известию[431], Марфа отвечала: «Не мой!» По другому[432] – она сказала загадочно: «Было б меня спрашивать, когда он был жив; а теперь, как вы убили его, уже он не мой!»

По третьему известию, сообщаемому в иезуитских записках, мать на вопрос волочивших труп сначала отвечала: «Вы это лучше знаете». А когда они стали к ней приставать с угрожающим видом, то произнесла решительным тоном: «Это вовсе не мой сын»[433].

Как бы то ни было, убийцы признали, что мать отреклась от него, и успокаивали совесть свою. Тело положили на Красной площади на маленьком столике, длиною в аршин. За ним притащили за ноги труп Басманова и положили внизу, так что ноги Димитрия свешены были на грудь Басманова. «Ты любил его живого, пил и гулял с ним вместе: не расставайся с ним и после смерти», – сказали московские люди. Тогда прискакал из Кремля один дворянин и показывал народу маску, ее нашли во дворце: Марина, как сказано было, приготовляла маскарад. «Вот, смотрите! – кричал дворянин. – Это у него такой бог, а святые образа лежали под лавкою!» Маску положили трупу на грудь.

Кто-то достал дудку, вероятно, взявши у убитого музыканта, и всадил в рот мертвому царю: «Подуди-ка! Ты любил музыку; мы тебя тешили – теперь ты нас потешь!» Другой кто-то вынул копейку и положил на труп. «Это ему плата, как скоморохам дают», – говорил москвич. Толпа потешалась около трупа. Приходили и такие, что не были при убийстве, и задавали удары мертвецу; они хотели приложить руку к умерщвлению еретика, каким считали его по внушению Шуйского и его соумышленников. Пришедший на другой день к этому телу иноземец насчитал на нем двадцать одну рану[434].

XIII. Продолжение 17 мая. – Расправа с поляками и уловка иезуитов. – Объяснение с послами. – Резня на Никитской улице

В то время, как разыгрывалась такая трагедия с трупом Димитрия, московский народ бил поляков. Когда заговорщики приступали ко дворцу, вооруженная толпа окружила двор, где помещался Мнишек с сыном, чтоб не дозволить воеводе подать помощь зятю; он ведь, как было сказано, заранее предчувствуя беду, собрал к себе во двор свою команду. Двор этот, построенный Борисом, находился недалеко от дворца; задняя часть двора была огорожена деревянного оградою, а другая, обращенная ко дворцу, – каменною стеною; у стен навалены были кучи камня, извести и песку.

Воевода и бывшие с ним поляки услыхали набатный звон и неистовые крики, схватились за оружие, но увидели, что москвичи уже ворвались в примыкавший к этому дому другой корпус. Там жили музыканты и песенники. Москвичи ненавидели музыку, считали ее дьявольским наваждением и без сожаления истребляли этих людей, которые приехали соблазнять благочестивое жительство древней Москвы. Потом принялись доставать Мнишка. На кучи камней взмостили три пушки, а внизу поставили две маленькие пушечки, чтоб разбивать стену, но не стреляли еще из них, оставляя такую стрельбу на дальнейшее время, а пока стали пускать во двор через стены и забор каменья и стрелы. Одна стрела чуть не попала в воеводу. Удальцы становились под забором, а другие взлезали им на плечи, чтоб таким образом перелезть во двор. Поляки не решались, что им делать: одни советовали защищаться и стрелять по москвичам. «Что же, – говорили они, – разве нам отдаваться на зарез, как стаду?» Другие представляли, что всякая неприязненная выходка только раздражит москвичей, и советовали уйти в глубокий подвал, откуда трудно будет их доставать. Но посреди этой суматохи подъезжают к воротам бояре и кричат: «Пан воевода! Вышли к нам на разговор своего лучшего человека». Воевода не посмел отворить ворот, думал, что, быть может, их нарочно выманивают, и приказал одному из своих служителей, Гоголинскому, перелезть через стену; его подсадили и спустили к москвичам. Москвичи повели его к думным людям. Это было уже после окончания дела с царем. Михайло Татищев сказал ему: «Кончилось господство обманщика, хищника нецарской крови, которого привел к нам твой пан; жена его жива и будет отдана отцу со всею челядью; твой пан по справедливости стоит такой же участи, потому что от него пошли нам беды и кровопролития, но Бог сохранил его до сего часа от народной злобы; благодарите Бога! Теперь опасность миновала, и, если хотите быть целы, сидите тихо, не беритесь за оружие, не дразните народа, а то беда вам будет!» Гоголинский принес печальную весть воеводе, что зятя его нет в живых. Вслед за тем приставили караул к помещению Мнишека и отогнали толпу, хотевшую овладеть двором и грабить.

Если б поляки не предвидели на себя нападения, то их всех легко было бы истребить. Но важные паны собрали свою свиту во дворы, и с ними москвичам приходилось повозиться.

Толпа удальцов напала на двор, где помещался хорунжий перемышльский Станислав Тарло, в Китай-городе. Туда к жене его набежало много женщин с детьми и девушек. Прислуги у него было более двадцати человек; сверх того, к нему прибежал пан Любомирский с двенадцатью человек прислуги. Ворота были заперты. Москвичи потребовали, чтоб им отворили и отдали оружие; за то они обещали не делать над поляками ничего худого. Смельчаки хотели было отвергнуть это предложение и защищаться, но женщины и дети начали жалобно кричать; тогда рассудили, что отстаиваться в чужой земле от туземцев невозможно, и согласились. Потребовали, чтоб москвичи поклялись, что не будут никого убивать и оскорблять. Москвичи присягнули именем Святой Троицы. Их впустили и отдали оружие. Тогда чернь, рассуждая, что не грех нарушить присягу, данную Божиим именем тем, которые в Бога не так веруют, как следует, начала всех их обирать и бить: убили двадцать три человека служителей; других переранили; добрались до самих господ. Пани Тарлова бросилась к мужу и стала закрывать его собою. Ее отколотили, окровавили ей обе руки, но москвичей тронула их супружеская верность: они не стали убивать ни ее, ни мужа, а наделили ударами, обобрали и раздели донага. С ней была вдова пани Гербуртова: и ее тоже отколотили до крови и обнажили. Быть может, этим бы не кончилось и в конце