Читать книгу - "Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль"

достойным восхищения. Мужественно преодолев опасность на пути в Соединенные Штаты, он олицетворял черты характера, которым американцы искренне аплодировали. На следующее утро после его приезда редакционная статья New York Times приветствовала его журналистским салютом, подобным залпу из двадцати одного орудия. Так называемая «Серая леди»[2] не жалела красок в своих формулировках: «Из глубины сердца страна приветствует Уинстона Черчилля. Он приехал к нам в момент великого кризиса, когда демократия – его и наша – борются за выживание. Мы жмем ему руку и говорим: “Перед нами не только человек добра, великий человек. Это сын, вернувшийся на землю своей матери. Это солдат, марширующий под нашим флагом”».

Стенограмма пресс-конференции 23 декабря – один из немногих документов, официально зафиксировавших то, что в совместном выступлении говорили Черчилль и Рузвельт. В книге «Великий альянс» Черчилль сразу после описания прибытия в Вашингтон откровенно и не без хвастовства подробно рассказывает о времени, которое они проводили вместе на встречах, мероприятиях, во время коктейлей, обедов, ужинов и спонтанных бесед в жилых помещениях Белого дома. Перечисление это создает ощущение личной близости, только усиленной проживанием под одной крышей: «Поскольку мы оба, по необходимости или по привычке, часто вынуждены были работать в постели, он приходил ко мне, когда чувствовал к этому желание или потребность, и к тому же побуждал и меня». В хранящихся в Президентской библиотеке Рузвельта записях жившего в Белом доме ближайшего помощника президента Гарри Гопкинса перечислены одиннадцать обедов и десять ужинов (между 23 декабря и 14 января), когда он «обедал и ужинал с президентом и премьер-министром».

Книга Черчилля – сочетание истории и мемуаров – неоценимый источник, дающий взгляд изнутри участника этой конференции, как и других, последовавших за нею. Каждое слово в ней, однако, пропитано его личным восприятием и тем, как он хочет предстать перед читателем – и перед историей. Как он говорил спустя несколько лет, в 1948 году, выступая в Палате общин, при работе над шеститомной «Второй мировой войной» он хотел «оставить прошлое истории, в особенности потому, что эту историю я предполагаю написать сам». Да, взгляд его субъективен и односторонен, да, временами он грешит фактическими неточностями, но это единственный доступный нам подробный рассказ о событиях того времени. В сборнике «Международные отношения Соединенных Штатов: конференции в Вашингтоне, 1941–1943, и в Касабланке, 1943» удручающе часто встречается оговорка: «Официальная стенограмма этой встречи не найдена».

Некоторая ирония американской истории состоит в том, что Франклин Рузвельт – единственный обитатель Белого дома, начавший создавать Президентскую библиотеку, еще будучи на посту. Именно он также подписал в 1934 году законодательный акт об учреждении Национального архива. Президент осознавал ценность сохранения прошлого и целенаправленного собирательства: в течение своей жизни он коллекционировал марки, книги, модели кораблей и другие предметы. Но он не стремился оставить письменный документальный след от своих встреч и переговоров. В разговоре главная ценность – произнесенное слово, и потому столь важен для нас составленный Уорреном Кимбаллом трехтомный сборник «Черчилль и Рузвельт. Полная переписка», включающий в себя 1161 письмо Черчилля и 788 писем Рузвельта, – настоящая сокровищница, позволяющая проникнуть в глубину их отношений, их мыслей и их деятельности. Тот факт, что Черчилль написал на 373 письма больше, чем Рузвельт, говорит сам за себя. Он не уставал выступать с предложениями и отстаивать свои идеи, зачастую не получая ответа. Будучи неутомимым в продвижении своих идей и планов, премьер-министр никогда не прекращал попыток переманить президента на свою сторону.

В том, каким образом они работали, Черчилль и Рузвельт были почти полной противоположностью друг другу. Как отмечает в своей книге «Военное руководство Черчилля» Мартин Гилберт, «не было, наверное, ни одного дня во время войны, когда Черчилль не надиктовывал бы тому или иному из своих преданных сотрудников секретариата. Еще в самом начале своего премьерства он решил, что каждое исходящее от него указание, предложение или критика, а также все ответы, которые он получал, должны быть письменными». Надиктованные тексты распечатывались на машинке. Служило это двум целям: непосредственная – коммуникация или подготовка речи к выступлению и более долгосрочная – сохранение для последующего использования в статьях или книгах.

Количество слов, которые Черчилль надиктовывал, а затем редактировал в машинописи, сопоставимо с теми пятью тысячами слов, что ежедневно выходили из-под пера Чарльза Диккенса. В Белом доме премьер-министру нужно было участвовать в совещаниях по вопросам военной стратегии, планирования и производства, не прекращая при этом выполнять повседневные обязанности главы правительства и составлять публичные речи, цитаты из которых с тех пор вошли в историю. Тексты эти требовали совсем иного качества прозы, чем обыденные распоряжения о распределении яиц и тому подобное.

Черчилль загружал своих секретарей работой в течение всего времени своего бодрствования. По большей части он находился в просторном апартаменте Розовая спальня. Собственно, спальню он покидал только для того, чтобы перейти в гостиную для совещаний и переговоров, а индивидуальных посетителей принимал, лишь слегка приподнявшись в кровати. Он также использовал соседние помещения для расписанных встреч со своими сотрудниками или с чиновниками американской администрации.

Утром 24 декабря американский военный министр Генри Стимсон пришел в Белый дом, чтобы обсудить с Черчиллем ситуацию на Филиппинах, где республиканец Стимсон служил в должности генерал-губернатора при президенте Калвине Кулидже, прежде чем стать Государственным секретарем в администрации Герберта Гувера. Япония начала вторжение на Филиппины менее чем через сутки после нападения на Перл-Харбор, и к сочельнику американские и филиппинские войска вели ожесточенные бои с японцами. В поражающей подробностями дневниковой записи Стимсон сообщает, что «отправился в Белый дом с генералом Эйзенхауэром из Отдела военного планирования, который должен был поддержать меня в случае, если мне будут задавать вопросы, на которые я не смогу ответить». Беседа проходила в картографической комнате рядом с Розовой спальней, и Стимсон с изумлением взирал на одеяние премьер-министра: «Он все еще был в дезабилье [sic], в чем-то вроде пижамного костюма на молнии и в домашних тапочках». Эта встреча, о которой Черчилль не упоминает в своих мемуарах, примечательна (как мы укажем в следующей главе) тем, что она отличается – причем кардинально – от воспоминаний премьер-министра о своей первой встрече с генералом Эйзенхауэром, человеком, который сыграет огромную роль в его жизни в ходе войны и после ее окончания.

И 22, и 23 декабря Черчилль и Рузвельт засиживались за разговорами задолго после полуночи. Однако утром 24-го, когда Стимсон пришел к Черчиллю, Рузвельт начал свои встречи только после 11 утра, а с премьер-министром он встретился уже ближе к вечеру. Чуть позже пяти часов два лидера вышли вместе на Южный портик Белого дома,