Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

толстых заводчиков шли в таких же длинных, до пят, казенных рубахах из грубого, царапающего кожу полотна. Выдали всем одинаковые, и по серой жесткой ткани уже было совершенно не отличить, кто тут из грязи, а кто в золоте спал. Отличали по-другому. По глазам, по повадке, по тому, как брезгливо они держали спину и как отдергивали полы своих рубах.

— Западная голытьба, — брезгливо процедил кто-то из заводских. Негромко, но именно так, чтобы услышали все вокруг, с расстановкой. — Гляди-ка, и этих бродяг с нами в одной воде моют. Совсем Дом опустился. Заразу только плодят.

Ариану Сольвей, оказавшуюся в этой мешанине слишком близко к нашим, кто-то толкнул локтем в бок. Толкнули несильно, но со вкусом, с оттяжечкой — так умеют толкаться только те сытые щенки, кого в жизни ни разу не били в ответ кулаком по зубам. Ее тяжелый кожаный саквояж выскользнул из рук и с противным шлепающим звуком поехал по мокрой кафельной плитке прямо мне под ноги.

Я сделал шаг, нагнулся и поднял его. Не из какого-то там вшивого рыцарского благородства, нет. Он просто лежал у моих ног, а нагибаться и хватать то, что плохо лежит, я в приюте научился гораздо быстрее, чем читать. Весил он, как будто внутри лежали свинцовые чушки.

— Держи, — сказал я, протягивая ей тяжелую медную ручку.

Она взяла саквояж обеими руками. Посмотрела на меня. Глаза у нее были серые, холодные, абсолютно сухие и очень, очень злые — но злые не на меня, а на весь этот кафельный, воняющий хлоркой ад вокруг. Она не сказала «спасибо», только на пол-удара сердца дернула подбородком. Коротко кивнула. И тут ее взгляд скользнул ниже, к моей груди, и намертво зацепился за мой жестяной номерок на шнурке. Будто впечатывала его в память — насовсем.

Заводской ублюдок снова мерзко хмыкнул где-то у меня за спиной. Я не обернулся. В приюте это самое первое, золотое правило выживания в толпе: на каждый чужой хмык оборачиваться — шея быстро отвалится, а зубы вылетят. Я просто пошел дальше.

В лекарской густо пахло спиртом, йодом и липким детским страхом. Усталый лекарь с красными от недосыпа глазами механически заглядывал мне в горло, больно прижав язык деревянной палочкой, оттягивал нижнее веко пальцем, сильно пахнущим табаком, формально стучал резиновым молоточком по колену. Годен. Следующий. За лекарем сидел тощий писарь за высокой конторкой, и вот у него очередь двигалась мучительно, невыносимо медленно. Каждого записывали в большую толстую амбарную книгу с медными углами.

— Марк, лоденский приют, без фамилии, — монотонно прочитал писарь из сопроводительного листа. Обмакнул стальное перо в чернильницу, скрежетнул по бумаге, поставил жирную закорючку в графе и выдал мне холодный жестяной номерок на суровом сером шнурке. — По партии — восемьдесят шесть. Носить на шее, не снимая ни под каким видом. Следующий.

Восемьдесят шесть. Я криво усмехнулся. По амбарной книге нашего лоденского приюта я тоже шел ровно восемьдесят шестым. Такое вот забавное совпадение. Из тех пакостных совпадений, от которых не знаешь — то ли смеяться в голос, то ли трижды плеваться через левое плечо. Поэтому я не сделал ни того, ни другого, а просто надел царапающий шею шнурок. Там, под тугим грязным бинтом, на костяшке висела моя фишка. Жесть глухо стукнула о кость. Всё мое земное имущество, вся моя короткая жизнь теперь висела у меня на шее и издавала тихий, дребезжащий звук при каждом шаге.

* * *

Опочивальный зал Дома оказался таким огромным, что я при входе сбился с шага и чуть не наступил на пятки идущему впереди.

Огромное, уходящее высоко во тьму пространство. Под колоссальным каменным куполом, в шесть бесконечных рядов, стояли койки. Четыреста коек. Белых, узких, как пеналы, с широкими кожаными ремнями поперек жестких матрасов. Над каждым изголовьем тускло горел синий газовый ночник, и этот мертвенно-синий свет ложился на идеально накрахмаленные простыни ровными, жуткими пятнами. По проходам между рядами, звонко чеканя шаг подкованными сапогами, ходили смотрители Стражи. Серые глухие мундиры, застегнутые на все пуговицы до самого кадыка, непроницаемые, каменные казенные лица, у каждого на широком поясе — склянка темного стекла в чехле и массивные часы на серебряной цепочке.

Красиво, наверное. Торжественно. Если стоять тут сбоку, в безопасности, смотреть на эту идеальную геометрию и не знать, сколько именно коек из этих четырехсот отсюда выносят на третье утро вместе с содержимым.

Меня отвели и уложили в четвертом ряду. Слева от меня сопел Пит. Без своего драгоценного сала он выглядел так жалко, будто осиротел во второй раз, и сейчас этот второй раз бил по нему куда сильнее, чем первый за всю его недолгую жизнь. Справа, через один узкий проход и койку, лежала Сандра. Теплый платок у нее забрали еще в раздевалке, и без платка она оказалась стриженная совсем коротко, под машинку, по-казенному сиротски. Торчали уши. Ариану Сольвей и ее саквояж увели куда-то далеко в другой ряд — детей благородных домов укладывали отдельно от нас, хоть бы они и были сто раз опальными и лишенными наследства.

В самом первом ряду, на почетном месте прямо под железными мостками надзирателей, я без труда разглядел Эрика Норда. Наследник лежал на спине идеально ровно, вытянув ноги. Руки он сложил поверх расстегнутых пока ремней, и смотрел в высокий темный свод купола с таким высокомерно-спокойным лицом, будто лежал не перед смертельным вводом, а ждал на красной ковровой дорожке вручения давно заслуженной награды. Еще бы. Шесть поколений дара в крови. Для него по ту сторону всё было давно посчитано, взвешено, куплено и обещано. Ему там расстелят перины.

И тут, словно почуяв мой тяжелый взгляд затылком, Эрик лениво повернул голову. Скользнул светлыми глазами по нашим серым рядам — по стриженым затылкам, по чумазым лицам, по мне. Я внутренне подобрался, ожидая привычного: насмешки, презрительной гримасы, хоть чего-то человеческого. На чужую злость у меня всегда был готов жесткий ответ — в приюте этому учат раньше, чем ходить. Но в его прозрачных, чистых глазах не было ни злости, ни насмешки. Вообще ничего. Он смотрел на меня ровно так, как смотрят на пустую койку, на трещину в побелке, на грязь под ногтем: скользнул взглядом и отвел, потому что задержаться было не на чем. Я не был для него ни врагом, ни даже добычей. Я был мебелью. Пылью. И вот это спокойное, сытое ничто в чужих глазах обожгло меня сильнее любой звонкой оплеухи. Впервые в жизни мне до зуда в стиснутых