Читать книгу - "Парад меньшинств - Леонид Григорьевич Ионин"

Марксу, полагали, что понимают реформируемый предмет. Но они тоже, скорее всего, руководствовались модой, перенимая (как и наши нынешние реформаторы и революционеры) новейшие решения, рекомендуемые западной мыслью.

Так что не только реформы, но и революции могут становиться предметом моды.

Есть еще одно важное обстоятельство, делающее реформаторов похожими на революционеров. И те, и другие переживают волнующее чувство меньшинства, прокладывающего свой путь в недружественной или просто враждебной среде. Мы современны, нас мало, и мы сражаемся почти против всех: против закостенелых структур, устоявшихся традиций и прочих «сил торможения»…

Но уже «внутри» этого обстоятельства наблюдается важное различие. Революционер – вне системы, тогда как реформатор – внутри нее. Как поясняет Каубе, для них (для реформаторов в отличие от революционеров) «.отличие участников от посторонних и, наоборот, авангарда от массы перестает действовать. Бизнес-консультанты, реформаторы образования, международные эксперты по развитию и ученые – члены политических комиссий по реформам испытывают такое ощущение, что быть в авангарде – их профессия, и что они в некотором роде исключительные личности. Они и живут в сознании исключительности, чему способствуют постоянные перелеты, отели, высокие гонорары, выступления в ситуации постоянной нехватки времени и давления проблем»[7] – проблем, которые они безостановочно решают на благо всего общества.

Сюда же относятся и члены разного рода общественных палат и советов – общественные консультанты, представители так называемого гражданского общества в высоких государственных кабинетах. Их характеризует в первую очередь не то, что они представляют всех, как, например, депутаты парламента, а именно их отличие от всех, их исключительность, состоящая в способности видеть дальше и больше других, что и оказывается причиной достигнутого ими положения и их права критиковать систему изнутри нее самой, разрушая все косное и устарелое во имя всего современного и прогрессивного.

Особенно интересно, когда такая позиция – против «порочных существующих отношений» – финансируется за счет бюджета. Это было распространено и в пору перестройки, когда из государственной кассы оплачивались поездки академической и художественной интеллигенции за границу с критикой коммунистической партии и государства, и сейчас, когда значительная часть прессы, в том числе государственной, выступает против государства.

Для реформистов – в отличие от революционеров – это сравнительно безопасная позиция: в тюрьму не посадят, даже слова не лишат, и можно вольно плескаться, как дельфин в море, ощущая себя – если несколько перефразировать Каубе – импортером будущего, даже если в этой стране совсем не то настоящее, что требует этого будущего.

Секты и НРД

Тоталитарные секты или, как их еще называют, психосекты – это, поистине, знак нашего времени, результат постмодернистской одержимости идентичностью.

Тоталитарные секты существенно отличаются от сект в традиционном понимании. Традиционно секта определяется (в подавляющем большинстве словарей) как религиозное сообщество, состоящее из людей, отколовшихся от господствующей церкви и принявших новое вероучение. Но такого определения явно недостаточно. Возникает естественный вопрос: а почему, собственно, отколовшаяся от церкви группа представляет собой секту, а не новую церковь? Поэтому для нас важно определить принципиальное различие между сектой и церковью, из чего и будет следовать понимание секты как группы меньшинства. Сошлемся здесь на Макса Вебера, последовательно и четко сформулировавшего критерии различия этих институтов.

Начать надо несколько издалека. При сравнении церкви и секты сразу ясно, что церковь – явление более устойчивое, долго живущее и, что важно, связанное с определенным географическим пространством, страной и народом. Не всегда границы церкви и страны или народа совпадают, но все равно некая принципиальная координация имеется. Так, не все русские – православные, но раньше о русских говорили «православный народ», и сейчас православие считается духовной основой народа.

Поляки и итальянцы, как правило, католики, немцы – протестанты или лютеране и т. д. Иначе говоря, предполагается, что все, родившиеся в какой-то стране и принадлежащие к ее народу и культуре, принадлежат и к церкви, которая «хранит» эту страну.

Для секты это не характерно. Хотя есть секты, распространенные или влиятельные только в какой-то отдельной стране (мормоны, например), в принципе секты не связаны с какой-то страной и ее народом внутренне и изначально. Секту каждый человек выбирает для себя индивидуально. Членом церкви человек, как правило, оказывается не по собственному желанию, а по факту рождения, тогда как секту человек выбирает и вступает в нее по собственной воле.

Макс Вебер пишет в статье «Протестантские секты и дух капитализма»: «Членство в секте – в противоположность членству в церкви, «в лоне» которой человек рождается, и которая, как представляется, дарует благодать равно и добрым и злым – предполагает этическую и, более того, социально-этическую проверку личности. Поэтому «церковь» представляет собой учреждение, управляющее благодатью, наподобие наследственного фонда, распоряжающегося религиозными благами, приписанность к этому учреждению (по идее!) обязательна и никак не характеризует качеств самого приписанного, тогда как «секта», наоборот, представляет собой добровольное объединение исключительно (по идее!) религиозно-этически развитых индивидов, куда вступают по желанию, если, конечно, проходят религиозное испытание, которому также добровольно себя подвергают»[8].

Если сказать проще, главное различие состоит в том, что членом церкви человек рождается (как он рождается, например, гражданином государства, и церковь «ведает» этим человеком, как «ведает» им государство как учреждение), а членом секты – становится в силу своего выбора и этических качеств. И это принципиальное и самое главное различие.

Таким образом, к церкви «приписаны» все: добрые и злые, честные и лживые, справедливые и несправедливые. Всем церковь дарует прощение и спасение. Секта же, напротив, – объединение избранных, которые не допускают в свой круг кого угодно, без разбора. А это означает еще и существование у сект социальной и политической роли.

Макс Вебер в другом месте сравнивает функцию сект в Америке с функцией клубов элиты. Вступление в секту по результатам пристального изучения кандидата и баллотировки равносильно повышению статуса, а исключение по причине нарушения этических кодексов равносильно статусной деградации.

Цитированная статья Вебера написана по результатам его ознакомления с деятельностью протестантских сект в Америке. Многое здесь характерно только для Америки. Однако в религиоведческих работах Вебера, где он обращается к другим странам, конфессиям, историческим эпохам, четко прослеживается то же самое понимание природы и функций сект: (1) противоположность церкви и секты как противоположность формального учреждения и добровольного объединения индивидов, (2) высокая социальная и политическая значимость сект как добровольных объединений, (3) крайне важная роль сект как орудия обретения индивидами социальной идентичности.

Перейдем теперь к так называемым тоталитарным сектам. Применительно к ним последняя характеристика является, может быть, самой важной.

Само понятие «тоталитарная секта» ввел, как считается, российский богослов и церковный