Читать книгу - "Утерянные победы. Хроники Эрры. Книга вторая - Питер Чарски"

бросились в атаку и почти все погибли. А он — Эрик Хаф Лангобар, наследник, первенец — валялся в грязи оглушенный, пока его ровесники умирали.

Трое оруженосцев уцелели. Остальные — нет. Семеро мальчишек, самому младшему — четырнадцать, легли под пиками, чтобы пробить брешь, через которую вырвались братья. Мертвые. Все они теперь мертвые. Их трупы гниют там, позади, у Старого Холдинга. А он — жив. Эрик внезапно почувствовал облегчение.

Это облегчение было хуже позора. Он понял, что оно пришло первым — раньше стыда, раньше ярости, раньше всего остального. Когда он понял, что лежит в грязи, а не висит на пике, — первая мысль, самая первая, честная, подлая мысль: «Я жив». Не «За что?», не «Проклятье!», не «Я должен был…». Нет. «Я жив».

И за эту мысль ему было стыдно.

Конь под ним шел неровно — хромал на левую переднюю. Чужой конь, чужое седло. Его жеребца прикончили в том бою. Красивый был конь. Отец подарил на семнадцатилетие. Томас завидовал, хоть и не подавал вида. Но у него никогда не было своего коня. Это было в прошлом году — и целую жизнь назад.

— Не грызи себя, — произнес спокойный голос справа.

Эрик повернул голову. Рядом ехал Каррас — немолодой феррит с бритой головой и шрамом, пересекающим левую бровь наискось. Его доспехи были в полном порядке, нагрудник блестел, а на лице не было и тени усталости. Каррас, орденский перебежчик, был таким всегда. Эрик познакомился с ним в начале похода — Каррас учил его метать нож, когда они стояли в лагере у Андергейта.

— Я не грызу, — буркнул Эрик.

— Грызешь. Ты стискиваешь зубы так, что скулы белеют. Брось это занятие.

Эрик разжал челюсть. Не потому, что послушал, — потому что действительно было уже больно.

— Грим…

— Он спас тебе жизнь. — Каррас сказал это буднично. Как говорят «Дождь идет» или «Каша остыла». — Я видел мешок изнутри. Выбраться оттуда было бы чудом. Если бы ты был среди них — лежал бы там же.

— Может, и лучше было бы.

Каррас повернулся к нему. Глаза — серые, спокойные, с той особой пустотой, которая бывает у людей, видевших достаточно смертей, чтобы перестать их считать.

— Нет, — сказал он. — Не лучше. Мертвый наследник — это конец дома. Живой — это шанс. Ты сейчас думаешь о чести. Через неделю будешь думать о выживании. Через месяц — о мести. Так устроены люди. Ты привыкнешь.

Эрик не ответил. Они ехали молча — минуту, может, две. Колонна тянулась впереди, скрипели повозки с ранеными, кто-то стонал, кто-то матерился вполголоса.

— Каррас.

— Да?

— Каково это… в первый раз?

Феррит понял без уточнений.

— У всех по-разному. Некоторых рвет. Некоторые смеются. Некоторые цепенеют и стоят столбом, пока кто-нибудь не врежет по шлему. — Пауза. — Я, например, блевал. Трижды. А потом — ничего. Пусто. Как будто оборвалось что-то внутри.

— У меня не было «пусто», — сказал Эрик. — У меня было… все сразу. Шум. Крик. Кровь. Я не понимал, где свои, где чужие. Кто-то упал рядом — я даже не посмотрел кто. Может, друг. Может, знакомый. Не знаю. Не смотрел.

— И правильно не посмотрел. В бою не смотрят на мертвых. В бою пытаются выжить. А на мертвых смотрят потом, когда приходит время отдать им почести. Это и есть разница между живым и мертвым: живой сначала выживает, потом скорбит.

Эрик проглотил ком в горле. Каррас не утешитель. Он не гладит по голове и не говорит: «Все будет хорошо». Он говорит правду, и правда — как хороший нож: режет чисто, но заживает быстрее.

— А теперь послушай кое-что еще, — сказал Каррас, понизив голос. — То, что я скажу, не для ушей твоего отца.

Эрик насторожился.

— Видишь третью повозку? Вон ту. Где раненые.

Эрик посмотрел. Повозка скрипела по колее, в ней лежали пятеро — перевязанные, стонущие, один без сознания.

— Вижу.

— Рядом с повозкой идут двое. Феррит с перебинтованной рукой и рыцарь в помятом нагруднике. Рыжий.

Эрик разглядел. Феррит — невысокий, жилистый, левая рука на перевязи. Рыцарь — крупный, рыжебородый, с черными кругами под глазами.

— Феррит — это Гар Мякиш. Рыцарь — арл-граф Вернон из Дагана, — сказал Каррас. — Они разговаривали на привале.

— О чем?

— О том, что Лангобары проиграли. О том, что война кончена. И о том, что Викс уже предлагает прощение перебежчикам — это слух, но они в него верят. И о том, что, если свернуть на тракт у Хельги, можно добраться до Мидгарда за два дня. Без обоза, налегке. Двое всадников — кто их заметит?

Эрик стиснул поводья.

— Дезертиры?

— Пока нет. Пока это просто разговоры. Но от разговоров до побега — одна бессонная ночь. — Каррас помолчал. — Это первые. Не последние. Через три дня, если ничего не изменится, они начнут уходить группами. Сначала раненые — им легче всего: «Отстал от колонны, заблудился». Потом ферриты — у них нет земель, нет семей, нет ничего. Они присягали на верность богине, а не лордам. Проиграли — значит, богиня не одобрила их выбор…

— Значит,