Читать книгу - "Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов"

у него похожи на стеклянные рюмки, наполненные ртутью, речная рябь – на позолоченную кольчугу, обрызганный кровью сокол – на свиток мелко исписанного пергамента. За неистощимое воображение, великолепие метафор и изысканность стиха его прозвали «Властителем поэзии».

На этом фоне особенно поражает мрачная поэма, где подробно описаны пытки, которым при вазире Ибн Булбуле подвергали должников. Здесь чуть ли не впервые в арабской поэзии грязная и жестокая реальность вторгается в условный мир литературы. Современники в этом, однако, увидели только критику предыдущих властей и восхваление властей нынешних: это был панегирик наоборот.

Аббасидское барокко

Аббасидская поэзия не отличалась ни особой назидательностью, ни глубоким смыслом. От нее не требовалось никакой идеологии, морали, а порой и логики. Поэт мог противоречить самому себе, говорить сегодня одно, а завтра – прямо противоположное, и никому это не казалось странным. Когда одному философу сказали, что некий стихотворец лжет, тот ответил: от поэта требуется, чтобы он говорил хорошо, а истины требуют от пророков. Поэт может брать любую тему, самую низменную и непристойную тему, вторил ему филолог Кудама ибн Джафар, лишь бы он делал это талантливо. «О поэте следует судить лишь по тому, как он выразил свои чувства, а не по характеру самих чувств, ибо поэзия – лишь собрание слов».

Талантливость в ту эпоху тоже понимали своеобразно. В стихах, как и в прозе, на первое место ставили необычность, оригинальность, замысловатость языка. Поэты во что бы то ни стало избегали избитых сравнений и расхожих образов. Если раньше щеки сравнивали с розами, то теперь, наоборот, розы – с прильнувшими друг к другу щеками. Сплошь и рядом шли необычные, натянуто-вычурные или, наоборот, неожиданно точные метафоры. Ибн ар-Руми писал о бреющем голову черноволосом человеке, что «его лицо увеличивается за счет головы, как летом день увеличивается за счет ночи». Башшар, описывая плачущую девушку, между делом подмечал, что слезы на ее бледных щеках были белыми, а на загорелой шее – желтыми.

Поэзия арабов была прежде всего зрительной, впитывающей тысячи видимых подробностей и мелочей. Если речь шла о весне, то описывалось не что-нибудь, а появлявшиеся из земли желтые пузыри трюфеля, похожие на «присосавшиеся к телу медицинские банки». Любимое арабами созвездие Плеяд поэты сравнивали с босой стопой, выглядывающей из складок траурных одежд; ночную звезду, заволакиваемую легким облаком, уподобляли дышащей на зеркало девушке, «когда красота ее уже совершенна, но она еще не замужем». Описывая сады (это была одна из любимых тем арабской лирики), кипарис сравнивали с певицей, подобравшей до колен свою одежду, анемоны – с пожаром, на который, столпившись, смотрят розы, а чистый пруд – с прозрачным воздухом, где летают рыбы. Когда ветер бросал в ручей алые анемоны, вода становилась «подобна лезвию меча, по которому струится кровь».

Читайте в Приложении. Стихи арабских поэтов

2.3. Рассыпанная речь

Наср и рисала

Стихи арабы называли назм – нанизанная речь, а прозу – наср, рассыпанная речь. В доисламскую эпоху прозаических трудов еще не существовало, не считая героических сказаний и былин, которые бедуины вспоминали во время застолий или на привалах у костра. Настоящая литературная проза появилась только при Аббасидах.

У ее истоков стояла трагическая фигура перса Ибн аль-Мукаффы – скептика и рационалиста, автора известного политического «Трактата о сподвижниках». За свою недолгую жизнь он успел написать несколько важных работ по этике, включая «Малый адаб» и «Большой адаб», и не столько перевел, сколько пересочинил на арабский язык сборник индийских рассказов «Калила и Димна» – образец для всей будущей арабской прозы. Зороастриец по рождению, Ибн аль-Мукаффа принял ислам, но не мог отдать предпочтения ни одной религии и пытался опираться, по его словам, на «то благое, что не противоречит никакой вере». В возрасте тридцати пяти лет его обвинили в ереси и богохульстве (он позволял себе критиковать Коран). Халиф аль-Мансур приказал отрубить ему руки и ноги и сжечь их на глазах самого писателя, а потом бросить его в огонь. Ибн аль-Мукаффе приписывают известный афоризм: «Этот мир как соленая вода – кто ее пьет, только усиливает жажду».

Почти вся мусульманская проза в халифате состояла из писем (рисала) – как частных, так и деловых, к которым относили и научные трактаты. В это время не различали между чиновником и писателем: считалось, что те и другие пишут прозу. Авторов делили скорей на духовных (улемы) и на светских (адибы), в зависимости от того, какие вопросы они решали в своих рисала. Объединяло их то, что все они старались блеснуть красивым слогом и соединять поучительность с занимательностью.

Само написание писем в это время довели до уровня искусства. Метафорами, гиперболами, внутренними рифмами щеголяли даже в деловых посланиях. Высоко ценились красота, изящество и ритм фразы. Из лучших писем составляли сборники, им подражали, их знали наизусть. Мастера эпистолярного жанра были известны так же, как поэты. Часто письма превращались в фокусы, в игру слов, в шарады, где больше всего ценились вычурные обороты и экзотика. Аль-Хамадани с гордостью перечислял то, что он способен делать в письмах: «написать письмо, которое, если его прочитать задом наперед, одновременно содержит ответ; написать письмо без определенных букв, групп букв или артиклей; написать письмо, которое, если читать его наискосок, является стихотворением; письмо, которое, в зависимости от толкования, может быть похвалой или порицанием».

То же относилось не только к письмам, но и к литературе вообще. Арабы любили парадоксы, и чем более дикими, безумными и острыми они выглядели, тем большей удостаивались похвалы. Восхваляли скупость в пику щедрости, воспевали зависть, злобу и страдание, красоту объявляли безобразием, а порок – достоинством. Поэт Ибн ар-Руми сравнивал пышную розу с задницей испражняющегося осла – образ, достойный пера сюрреалиста. Ат-Таухиди, писавший несколько проще и яснее, чувствовал себя в одиночестве и жаловался на непонимание публики. В конце жизни он сжег свои книги, чтобы не оставлять их людям, у которых не нашел ни понимания, ни уважения. Даже появившиеся в это время персидские и индийские сказки, составившие потом сборник «Тысячи и одной ночи», казались арабским писателям слишком сухими и холодными.

Один из самых популярных авторов того времени был аль-Джахиз. Он написал огромное множество книг с занимательными историями, анекдотами, скандальными происшествиями, тонкими рассуждениями и обсуждением самых невероятных вопросов. Не относясь ни к чему всерьез, он упивался могуществом языка и гибкостью мысли, сопоставляя несопоставимое и переворачивая с ног на голову общепризнанные вещи. Он мог доказывать, что черные люди превосходят