Читать книгу - "Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев"

прозелитизмом среди местного населения заниматься нельзя тоже — не считая мусульман, «коих не только благопристойным образом склонять в христианские законы, но и всякому крепостными себе учинить позволяем»[143].

Дело, широко поставленное и хорошо организованное, хотя и отдававшееся нередко на откуп частным «вызывателям», быстро пошло на лад. Только за первые три года в Россию въехало 23 000 человек. К началу 1770-х счет колоний на левом берегу Волги перевалил за сотню — и затем на протяжении столетия их количество только умножалось.

Хотя манифесты Екатерины были обращены к иностранцам вообще без различия подданства, почти все эти переселенцы были выходцами из германских земель. Как правило, единоверцы селились вместе; некоторая часть колоний в результате была католической, абсолютное большинство — лютеранским, но приезжали в поисках лучшей доли представители и менее «мейнстримных» исповеданий, к примеру меннониты.

Впрочем, от степени влиятельности той или иной конфессии никак не зависело, станет ли конкретная колония процветающей или хотя бы просто примечательной. Вот, скажем, гернгутеры, секта с давней, но витиевато сложившейся историей. После завершения гуситских войн остатки приверженцев Яна Гуса, перегруппировавшись, стали называться «Богемскими братьями». В XVII столетии, когда Габсбурги взялись жестко рекатолизировать свои земли, братья из императорской Богемии бежали — и стали, соответственно, «Моравскими» (одним из их лидеров в ту пору был не кто иной, как Ян Амос Коменский). А потом, уже в XVIII веке, судьбой братьев озаботился граф Николаус Людвиг фон Цинцендорф, веротерпимый лютеранин-пиетист и энтузиаст примирения различных протестантских толков. Он пригласил «Моравских братьев» перебраться в его саксонские владения, где они и основали поселение Гернгут, давшее общине новое имя.

В Россию переселенцы-гернгутеры прибыли в числе первых: уже в 1765-м они создали под Царицыном колонию, которую назвали не очередным Зеевальдом или Варенбургом, а Сарептой — в честь библейской Сарепты Сидонской (так любили поступать и набожные поселенцы в Северной Америке). Здесь они завели, во-первых, прядильный и ткацкий промысел, наладив производство хлопчатобумажной ткани, которая по названию речки Сарпы именовалась «сарпинкой» и была в дореволюционной России страшно популярна — помните, у Аверченко: «А кухарка уже целую неделю страшно щелкает крепкими зубами, предчувствуя впереди сарпинку на кофточку»[144]. А затем, уже в начале XIX столетия, стали впервые в России разводить горчицу. Идея принадлежала вообще-то светским агрономам, но благочестивые гернгутеры, памятуя притчу о горчичном зерне, взялись за дело так рьяно, что память об этом сохранилась буквально на века. Волгоградский горчичный маслозавод, выпускающий всем хорошо известные горчичники (тоже едва ли не столь же древнее средство, как и сами гернгутеры), до сих пор называется «Сарепта». Николай Костомаров, путешествовавший по этим местам в конце 1850-х, описывал Сарепту восторженно (хотя можно думать, что то же описание подошло бы и другим успешным колониям Поволжья): «…посреди калмыцких степей — дикой пустыни пред вами как из-под земли вырастает чисто немецкий городок, красивый, благоустроенный, с улицами, обсаженными тополями, со сквером и фонтаном посреди его, с чистыми домами немецкой архитектуры и с европейским хозяйством огородов и принадлежащих колонии полей»[145].

Сейчас от всех этих когда-то опрятно-благочестивых городков либо не сохранилось ничего вовсе, либо остались деревеньки с менее экзотическими названиями вроде Березовки, Поповки и Гнилушки. Но сам процесс тогдашней немецкой колонизации Поволжья по-прежнему выглядит одной из тех важных миграций, без которых невозможно вообразить себе историю протестантизма, с одной стороны, часто пытавшегося выстроить крепкие отношения с землей, нацией, государством, а с другой — не менее часто вынужденного делом доказывать апостольскую максиму: «Не имеем здесь пребывающего града, но грядущего взыскуем» (Евр. 13:14).

1774. Энн Ли: община шейкеров поселяется в Америке

Почему нравы суровой замкнутой секты проложили дорогу современному дизайну

Не теряйте ни мгновения, ибо лишнего времени не бывает. Работайте так, как если бы вам была отпущена тысяча лет жизни, и так, как если бы завтра вам пришлось умереть.

Из наставлений Энн Ли

Энн Ли. Американская религиозная деятельница XVIII века. Родилась в Англии и была воспитана в среде квакеров, от которых отделилась после того, как уверилась в божественной природе посещавших ее видений. Спасаясь от преследований, основала шейкерскую общину в Америке, центром которой стал город Нью-Лебанон («Новый Ливан»). Шейкеры почитали в ее лице воплощение божественных совершенств и «второе явление» Христа.

Они называли себя «Объединенное общество верующих во второе явление Христа». Посторонние, прослышав об их радениях, где верующие заходились в экстатической трясучке, придумали прозвище презрительное, но прижившееся — «трясуны», «шейкеры». Их наставница по имени Энн Ли, уроженка Манчестера, начала проповедовать еще в Англии, но в 1774-м, получив очередное откровение, перебралась с верными приверженцами в Америку, где полвека спустя шейкеров были уже многие тысячи. Хотя особенно приветливой секту назвать было сложно: последователи Энн Ли, уверенные, как водится, в том, что настали последние времена, селились изолированно и принципиально соблюдали строгое целомудрие (так что умножались ряды шейкеров только за счет проповеди и еще за счет воспитания детей-сирот). Сообщаться с инаковерующими, в том числе и по житейским надобностям, они не стремились — и потому сами обеспечивали себя и продовольствием, и одеждой, и прочими предметами обихода. Имущество у них было общее, а всякое проявление в материальном быту тщеславия или пустого украшательства решительно истреблялось.

Мотивированная соображениями аскезы борьба с изнеженностью, конечно, не была чем-то новым сама по себе. Начиная еще с позднеантичного христианства каждая попытка вернуться к апостольской нравственной высоте (не исключая и протестантизм вообще, и кальвинизм в частности) содержала в себе нормативную атаку на роскошь, излишества и суетность. Но, допустим, от Савонаролы шейкеров отличает положительная программа, разработанная четко и деловито: мы не просто воюем с роскошью, мы обустраиваем наш быт так-то и так-то, на основе внятных и, в общем-то, не чересчур экстремальных принципов. А от эксцессов раннего монашества, граничащих с