Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

первая модель. И знаю я ее слабые места не по слухам, а потому что сам их перечислил в свое время на листе и потом отдал бумагу Николаю Лисову. После того, как я узнал о его мошенничестве, мне пришлось садиться в мастерской с другим инженером и строить машину того же действия, но иного устройства: два поршня вместо одного, другой ход, другой коленчатый вал, другой впрыск. Иначе я бы остался ни с чем, потому что чужую привилегию не переспоришь.

Плешков слушал, и лицо у него менялось на глазах. Он был из тех людей, для которых ворованное — это не грех, но показатель, что люди, пошедшие на это, могут обмануть уже и его самого. А потому я заметил, что готовность торговаться со мной у Плешкова изрядно упала.

— Значит, — сказал он медленно, — вы им больше не нужны, а они вам мешают.

— Это так.

— И цену они поэтому дадут ниже, — он усмехнулся в усы, — потому что строить толком не умеют и будут рады хоть кому-нибудь продать сворованную идею.

— Возможно.

— А теперь вот что, — Плешков хлопнул ладонью по столу. — Хоть вы мне и обсказали все, но один факт не отменишь — ваша привилегия еще не оформлена. И как нам быть? Предлагаете мне ждать этого момента? И сколько? Или же готовы предложить мне что-то взамен?

Я посмотрел на Куропаткина, и Матвей Егорович тут же заверил Владимира Никифоровича, что привилегия будет нами получена на следующей неделе. И даже если меня к тому моменту не будет в городе, бумагу он привезет сам и покажет не копию, а подлинник. Потому ничего не мешает нам заключить предварительный договор прямо сейчас, который вступит в силу после получения той бумаги.

Дальше уже говорили они вдвоем с Плешковым, а я отвечал на то, что касалось машины. Владимир Никифорович оказался въедливым. Докапывался, при каких нагрузках наша машина показывала свои силы, спросил, что бывает, если встанет один поршень, и я честно ответил, что в этом случае встанет вся машина. А потому на подобный случай неплохо иметь запасные детали для оперативного ремонта. Ответ ему, кажется, понравился больше, чем если бы я стал расписывать, будто такого никогда не случится.

— Еще одно, — добавил я, когда основные моменты мы проговорили. — Ту машину, которая у нас сейчас, я считаю не последней. Ее вполне можно улучшить и при минимальной доводке снимать с двигателя не две лошадиные силы, а больше. Тот же вал, тот же впрыск, только цилиндр иной — это как пример. Но возьмусь я за это не раньше, чем по первой договоримся. Иначе мне и работать незачем: сделаю — а продать будет некому, и выйдет, что я просто ради забавы деньги спускаю.

— Вот это по-хозяйски, — кивнул одобрительно Плешков.

Он крикнул в дверь, и вошел его стряпчий — сухой человек лет пятидесяти в сюртуке с потертыми локтями, с той одинаково недоверчивой миной, с какой смотрят на все, что им предстоит закрепить на бумаге. Сели они с Куропаткиным в сторонке, за отдельный стол, и принялись за оформление достигнутых договоренностей.

Договор вышел предварительный — это значило, что Плешков платит ныне задатком, а остальное по вручении оформленной привилегии. Права на установку двигателей на своих предприятиях он берет сроком на год с возможностью продления соглашения. С нашей стороны мы обязуемся давать ему не только готовые изделия, но и мастеров, которые проведут установку и обучение персонала его заводов работе с двигателем. Куропаткин прочел бумагу дважды, в третий раз прочел вслух, и я подписал, а Плешков приложил печать с оттиском своего торгового дома и вынул из ящика деньги, которые тут же были пересчитаны при мне и записаны в бухгалтерскую книгу.

— Ну, — сказал он, вставая и подавая мне руку уже не как посетителю, а как человеку, с которым у него теперь общее дело. — С Богом. К концу недели я жду от вас бумагу, а летом и осенью посмотрим, как ваша машина себя на мельницах покажет.

Домой я отправился в приподнятом настроении. Теперь осталось организовать потоковое производство двигателей, в чем мне Костович поможет. Для начала оформлю создание предприятия, чтобы все официально было, а там уже на базе мастерской, где он работает, и развернем производство.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Ночь Арина провела почти без сна, а когда все же сомкнула глаза, то это было не сном, а провалом в темноту с тяжестью в груди и с каменной подушкой под головой.

Наутро тяжесть никуда не делась. Арина даже не хотела вставать. Переворачивалась в постели, подтягивала одеяло, откидывала его, садилась, пила воду из графина, ложилась снова — и все возвращалась к одной и той же мысли, от которой делалось стыдно и зло. Она сама себя подставила. Все было в ее руках: сидеть дома, дождаться визита с Ее Высочеством, выйти к ней в приличном виде, показать себя женщиной, которую можно звать в приличный дом. И надо было всего-то потерпеть — день, два, самое больше — неделю, как ей и велено было. Но она не удержалась. В который раз.

Под утро, когда стало сереть, Арина увидела в окно, как со двора выехал Тихон — слуга Романа и его верный порученец. Арина приподнялась на локте и долго смотрела ему вслед, пока карета не свернула за угол.

Пару раз заглядывала Ирина — звала сначала на завтрак, а потом осведомлялась, все ли у барыни хорошо и не позвать ли врача. Арина прогнала ее оба раза. Но к обеду все же позвала к себе, когда увидела, что Тихон вернулся.

— Сходи, разузнай, — говорила Арина, глядя в стену, — куда он ездил и что делал.

Служанка ушла, а девушка мысленно взмолилась — хоть бы не сбылись ее самые худшие опасения. Ведь Роман обещал отправить ее обратно домой. И если его слуга ездил за билетами…

Ирина вернулась часа через полтора и заговорила не сразу. Арина, у которой внутри было все натянуто, словно пружина, даже хотела прикрикнуть на нее, чтобы не томила, а у самой похолодели пальцы.

— На вокзал, — заговорила служанка, и у Арины все оборвалось. — Николаевский. Был в кассе, стоял там долго. Говорит, на выходные мест не было, он взял на понедельник. Два билета. Для вас, барыня, и для меня.

Арина в опустошении