Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

в сфере своего художественного творчества был от нее далек и стремился к воспроизведению окружавшей его житейской прозы, но в глубине своей души и в тайниках своей подсознательной жизни Конёнков всегда оставался преданным этой сказке леса, впитанной им еще с детских лет, и как только с годами стряхнулось все, навеянное школою, как только художник почувствовал свою силу и сознал свое право быть самим собою, так эта дремавшая в душе его сказка вырвалась наружу»[32].

Так память детских лет Конёнков пронес через всю жизнь. А пока, в 1880-е годы, на заре своего пути, он любовался красотой родной земли, впитывал обычаи столь любимой им семьи, узнавал традиции своего народа, что врезалось в его память, обогащало душу, давало силы во всех перипетиях жизненного пути. Позднее скульптор писал об этом:

«Верили не только в Бога, но и в леших, домовых и в прочую “нечистую силу”.

Фантастический мир был для меня очень реальным. В ночном лежишь у костра, задумаешься, и чудится, что стоит рядом неизвестно откуда взявшийся старичок. А всмотришься – и видишь: вовсе это не старичок, а просто обгоревший пень.

На опушке леса притаилась старушка, смотрит, как костер догорает. А на самом деле – это только дерево.

Казалось, что на согнутом суку березы раскачивается русалка и ее длинные волосы касаются самой земли.

Мог ли я думать тогда, что в этом мире сказки уже зарождались многие будущие мои произведения?

Разве не из лесной опушки “появился” мой тихий и молчаливый “Старичок-полевичок”, которого я вырубил из ствола дерева? Ведь еще в детстве я видел его с сутулой спиной и локтями, прижатыми к бокам, в сердцевине старого дуба. Еще в детстве из глубины древесного ствола видел я его добрый и веселый взгляд. Вот и вышел он из дерева, подпоясанный толстой веревкой. В суме у него деревянные дудки: поднесет он их ко рту, и зазвучат они как певучий ветер в листве.

Вышел мой “Старичок-полевичок” из лесу и зашагал по выставкам, опираясь на свою клюку, и добрел до одного из залов Третьяковской галереи»[33].

Сергей Конёнков начала рисовать очень рано. Многие годы спустя вспоминал, что ему не было еще пяти лет, когда впервые стал брать в руки карандаши и рисовать зайцев, медведей и коров с пастухом. Мальчику стали покупать карандаши и бумагу, а начинающий художник, радуясь поощрению взрослых, вырезал свои рисунки, наклеивал их на оконные стекла, чтобы они были заметны снаружи. Ворота и заборы разрисовывал углем.

«Семья Конёнковых была богобоязненная, свято соблюдала праздники и их обычаи. Чистая половина избы вся была увешана иконами, а перед иконами лампадки теплятся, и каждую субботу или накануне праздника все сбирались здесь вечером, читали соответствующий акафист или пели молитвы, и новые необычные переживания тоже оставляли глубокий след в душе ребенка.

Оттого ли, что чаще других (каждую субботу) читался акафист Божьей Матери или просто производил он на ребенка более сильное впечатление, но скоро стал он рисовать Богоматерь, какою видел ее на образах, а затем и других святых. Стал он рисовать и многое другое: коров на дверях коровника, лошадей на воротах и заборах или сцены из сказок на стенах и т. п., причем старшие в семье особенно одобряли рисование икон, дядя Андрей даже стал давать мальчику специально для этого бумагу и карандаши»[34].

Однажды в деревню приехали художники-иконописцы, увидели рисунки Сергея, похвалили и дали ему сухих красок и золота. Тогда, благодаря этому случаю, он начал рисовать иконы уже не только карандашом, но и красками. Односельчане также ценили его первые иконописные произведения, на большие праздники стали заказывать ему написать икону, а когда приезжали в Караковичи священники, крестьяне просили их освятить написанные подростком образа. Еще в начале ХХ века у некоторых старожилов Караковичей хранились первые живописные и графические работы начинающего Конёнкова.

Не без гордости вспоминал Сергей Тимофеевич: «Приедет, бывало, поп в Караковичи – ему со всех сторон несут мои иконы святить. В те годы ходили по деревням книгоноши, продавали раскрашенные картинки. Мне они очень нравились, особенно народные лубки. Стал я такие картинки рисовать. Односельчане оклеивали ими стены своих изб. А потом большой толчок моему рисованию дал отставной офицер Владимир Николаевич, который сменил Егора Андреевича[35]. Этот человек был мастер на все руки. Он и сам любил рисовать и книги переплетал»[36].

С каждым годом все больше и больше рисовал Сергей. Изображал, как правило, животных и жанровые сценки – то, что видел вокруг, не переставал украшать более монументальными композициями, нарисованными углем, заборы и ворота дома. Эти факты о первых опытах в искусстве С. Т. Конёнкова очень близки свидетельствам о первых изображениях И. К. Айвазовского в его родной Феодосии, а также воспоминаниям Аполлинария и Виктора Васнецовых, которые в том же возрасте и точно так же начинали рисовать в селе Рябово Вятской губернии. С детских лет Иван Айвазовский, как и Сергей Конёнков, проявлял незаурядные способности к искусствам. Они оба тонко чувствовали музыку, да и талант к рисованию у обоих нисколько не уступал музыкальному дару, а скорее даже превосходил его.

Иван Айвазовский рисовал самоварным углем на беленых стенах родного дома. Сергей Конёнков из глины лепил фигурки животных. Прошли десятилетия, и об особой одаренности незаурядных подростков узнали не только в России и Европе, но и по всему миру. Но на заре творчества об их талантах судить, конечно, было еще сложно.

Во многом таким же было начало творческого пути и другого старшего современника Конёнкова – знаменитого живописца-«сказочника», а в середине XIX столетия еще юного начинающего художника Виктора Васнецова, который свои первые произведения – сначала детские рисунки, затем почти профессиональные работы – тоже создавал углем, взятым около печки в родном доме.

Аполлинарий Васнецов, художник-пейзажист, которому старший брат Виктор помогал в детстве, покровительствовал в юности, поддерживал во взрослой жизни, также восхищался красотой северных просторов. Многие годы спустя Аполлинарий Михайлович вспоминал: «Из окон нашего дома был виден большой лес, залегавший в верховья Рябовки… Лес находился всего в версте, даже меньше, и мы часто ходили сюда за грибами, а я – рисовать ели и пихты»[37]. Так же, как Виктор, словно вторя ему, Аполлинарий всю жизнь немало писал и рисовал с натуры на родной вятской земле.

Детские годы крестьянского отрока из семьи Конёнковых на Смоленщине, помимо рисования и лепки, были наполнены множеством забот: и учением, и хозяйственными работами. Пока он не помышлял всерьез ни о скульптуре, ни о выставках, ни о жизни в столице,