Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

отведены. Царь был во все продолжение торжественного въезда в толпе народа и вслед за невестою приехал в Вознесенский монастырь, где имел с ней первое свидание после долгой разлуки[370].

Приезд Марины и с нею огромной польской свиты отозвался не совсем радостным впечатлением на многих из москвичей. Поляков развели по квартирам в городе, брали для этого дома не только у гостей и торговых людей, но и у дворян, и даже у самых бояр; так, Нагие должны были принять к себе гостей[371]. Неизвестно, сочтено ли было это повинностью домовладельцев – службою царю или выплачены им деньги, но во всяком случае многим было неприятно вторжение в дом людей, различных по образу жизни и нравам, в особенности когда из этих гостей было много наглых, готовых на разного рода своевольства и беспутства. Неприятно показалось москвичам, когда они увидели, что поляки, приехавшие в свите Марины, стали вынимать из своих повозок ружья, пистолеты и сабли; у иного было по пяти, по шести ружей[372]. Москвичи обращались к немцам и спрашивали: «Разве в ваших заморских землях на свадьбу ездят с оружием?» Шляхтичи смотрели с высокомерием на русских: подобно всем западным иноземцам, они считали их варварами, племенем ниже других и по вере, и по образованию; обычаи московские казались для них отвратительными, а на себя они смотрели как на цивилизаторов. Другие иноземцы, как, например, немцы, в этом отношении были сдержаннее и не всегда высказывали, что думали, но умели помолчать и притаиться. Поляки же, с их живым характером, с их склонностью высказываться и ставить себя выше тех, с кем имели дело, нарочно пользовались случаем заявлять о своем превосходстве. В особенности теперь это было неизбежно: они гордились тем, что царь на их стороне, что они некоторым образом дали московской земле царя. Еще не доехав до Москвы, на дороге они заводили ссоры с жителями: в Можайске посольские люди вышли покупать пиво, хотели заставить шинкаря взять литовские деньги, и за это завелась такая ссора, что между московскими людьми и поляками дошло до ножей. С самыми послами возникло недоразумение за требования корма, и Афанасий Власьев написал довольно колкое письмо к послам, а те отвечали ему таким же, которого смысл, по-видимому, выражал мысль: мы-де не боимся твоего государя… Тотчас же по въезде в Москву поляки так были невоздержны в речах, так заносчивы и высокомерны, что врагам царя легко было бросить в народе мысль, будто в тот раз польские послы приехали для того, что царь хочет отдать Литве часть государства по Смоленск. Эти толки распространились, и о них донесли царю. «Не только Смоленска, – сказал царь в собрании думных людей своих, – одной пяди земли русской я не отдам к Литве»[373].

На другой день, 3 мая, царь сам хотел осадить высокомерие своих союзников. Он назначил торжественный прием послов короля Сигизмунда и родных Марины. Место для приема было приготовлено неизвестно в какой палате из двух – в Грановитой или Золотой; современные источники говорят только, что это происходило в обычной палате[374]. Царь сидел на троне, в белой одежде с белыми разводами, усаженной жемчугами и камнями; на груди у него висели золотые цепи; трон у него по-прежнему был серебряный, с позолотою. Патриарх с духовенством, бояре и думные люди сидели в таком же порядке, как во время приема Мнишека; те же рынды, тот же мечник с обнаженным мечом; один из думных держал то яблоко, то скипетр и попеременно подавал то и другое царю в руки. Прежде ввели родственников будущей царицы; на челе их был Мартин Стадницкий, дворецкий царицы (гофмейстер, ochmistrz); он говорил царю от имени всех такую речь:

«Ближние по крови и весь двор ее величества обрученной невесты вашего царского величества чрез меня приносят низкий поклон вашему царскому величеству. В настоящие времена упадка царств христианских Бог на страх неверным даровал христианам утешение в том, что, подвергнувши ваше величество искушениям, которыми обычно укрепляет своих избранников, восхотел соединить ваше царское величество родственным союзом с народом, мало различным от вашего народа по языку, обычаям, от веков равным по силе, великодушию, храбрости и мужеству. Это совершается чрез посредство дома сенатора королевства польского, о котором нет нужды распространяться, ибо ваше величество привел Бог лично видеть дом и значение его милости, пана воеводы сандомирского, у его величества короля, испытать его ум, совестливость, проницательность и способность приносить пользу другим и себе, его связи с важнейшими особами, а более всего – доверие и милость короля, которыми пан воевода пользуется более всех в Польском королевстве. Из такого знатного дома вашему величеству угодно было избрать себе подругу жизни. Да не удивляется никто этому браку московского государя с польскою девицею: Бог из давних времен являл такую волю над вашим государством. Прадед вашего величества имел супругою дочь Витольда, а мать вашего, блаженной памяти, родителя разве не была ли Глинская? Были ль какие-нибудь несчастия от таких союзов предкам вашего величества? И мы, при милости Божией, уповаем на счастливый исход этого дела. Сам Господь Бог чудотворно обратил сердце вашего царского величества к тому народу, с которым роднились предки ваши. Теперь угаснут притворство и недоверие между поляками и русскими, прекратятся жестокие и варварские кровопролития между нами, и взаимные силы обоих народов, с благословения Божия, обратятся с успехом против неверных. Этого желаем не только мы, но все христианские народы того желают. Пусть же Господь Бог, ниспославший силу вашему величеству, дарует вам спасительные советы и возвысит могущество вашего престола, дабы ваше величество, исшедши из страны полуночной, ниспровергли луну и приобрели бы славу в краях полуденных, а в столице предков ваших узрели бы в изобилии и чести свое потомство!»

Ему отвечал Афанасий Власьев приличною, дружескою речью от лица государя[375]. Все прибывшие поляки целовали царскую руку. В числе их был приехавший с прочими иезуит Каспар Савицкий, обращавший в Кракове Димитрия в католичество[376]. Потом пригласили на аудиенцию послов.

Они приехали в Кремль верхом и встали с лошадей, по приглашению приставов, у царского двора; чрез двор надобно было идти пешком. Пред входом стояли в два ряда алебардщики под предводительством француза Маржерета. Там встретил их старый Мнишек; послы предуведомили его, что желают повидаться с ним прежде, чем будут допущены к царю. Он сказал, что слышал, будто царь не хочет принимать королевской грамоты, потому что в ней его титулуют великим князем, а не цесарем. Послы просили