Читать книгу - "Чертеж и порох - Роман Тард"

десятом часу. В верхней паре шёл Гуськов, поставленный туда утром и знавший, зачем.

Перед запуском он обошёл машину дважды. Второй раз — уже в шлеме.

Так он делал каждый раз с апреля. За это над ним не смеялись.

Наземная стояла у края рощи, в тени, на двух ящиках. Провод уходил в землянку. Там он путался под ногами у всех.

Рядом стоял складной стул. За четыре дня на него не сел никто.

Место моё было у наземной, рядом с Гришиным. Он держал наушник у левого уха. Второй висел, и в него было слышно мне.

Солнце к этому часу зашло нам за спину. Полоса лежала белая.

Стояли мы так с пятого числа. За эти дни сложилось само собой: он слушал и говорил, я слушал и молчал.

Слова доходили через одно. Голоса — почти все.

Задача была прежняя: держать своих под прикрытием назначенное время и не пускать к ним чужих.

Времени назначили час двадцать. Горючего на час двадцать хватало впритык. Это знали все.

Первые двенадцать минут в эфире было пусто.

Пусто в такие минуты — это не тихо. Это когда говорят не наши.

Потом пошли первые минуты, и шли они обыкновенно.

Потом сделалось ясно, что их там много. Не по докладам — по тому, как быстро люди перестали договаривать фразы.

Потом Клюев сказал, что двое отваливают вниз и вправо.

И тут я узнал это — не понял, не сообразил, не догадался, а узнал сразу и целиком, как узнают за стеной знакомый голос, ещё не разобрав ни слова: Клюев назвал, куда пошли двое, и не назвал, что делает вторая пара, значит, вторая стояла, а пятого вечером я рисовал это на обороте листа, две ладони, уход и возврат, и рисовал так скверно, что пришлось подписывать под каждой словами, — и вот теперь, слушая Клюева, я видел свои же кривые ладони, и рот у меня был открыт, а сказать было нечего, потому что говорить в эфир мне было не положено ни в эту минуту, ни в какую другую.

Я сказал Гришину два слова: не отход.

Он не переспросил и не посмотрел.

Взял микрофон и сказал: не отход, ждите оттуда же.

Пять слов. С моими двумя — семь.

Между тем, что я узнал, и тем, что это ушло в воздух, прошло секунды три.

В шестёрке услышали. Ерохин ответил одним словом.

К этому времени пара уже возвращалась. Тем же путём, каким ушла.

Била она не по Ерохину. По верхней паре.

По той машине, которая в ту минуту смотрела вниз.

В наушнике щёлкнуло. Потом чей-то голос без слов.

Потом Ерохин: «Верхний, вниз».

Поздно.

* * *

Гуськов сказал два слова: «Есть попадание».

Потом восемь секунд не было ничего.

Потом одно слово: «Масло».

Гришин посмотрел на меня, а я смотрел в землю.

Прикрытие Ерохин собрал сам, не спросив ни земли, ни меня, ни Гришина.

Клюева он поставил над Гуськовым, ведомого Гуськова — справа и выше, вторую пару развёл уступом, а себя поставил сзади и ниже.

Шестеро: один битый и пятеро вокруг.

Гуськов тянул прямо и на малых, иначе идти он не мог — радиатор был пробит. На малых манёвра почти нет, а дать больше — заклинит.

Течь была небольшая, иначе бы он не дошёл.

Двадцать две минуты.

Столько он шёл от того места, где его достали, до нашей полосы.

Расстояние потом посчитали по карте: выходило меньше, чем за двадцать две минуты проходит машина.

Значит, он шёл не по прямой. Значит, обходил.

Что он обходил, не спросил никто и никогда.

Считали все, кто был на площадке: техники вышли из капониров, оружейники тоже.

Кто-то начал считать вслух, и на него цыкнули, и дальше считали все, только не вслух.

Двадцать две минуты — это когда каждая четвёртая длиннее прочих.

На седьмой минуте бензозаправщик подогнали второй раз, ближе. Никто не приказывал.

На двенадцатой Лунин ушёл в капонир и вынес оттуда чехол. Зачем чехол — не понял никто, и не спросил никто.

На пятнадцатой Гришин перестал смотреть в небо и стал смотреть на дорогу, откуда возят раненых.

На восемнадцатой стало слышно.

Звук шёл неровно, с провалами, и на каждом провале кто-нибудь у капонира переступал.

Дальше считали про себя.

Тень от крыла ушла на полшага, и я её запомнил.

Бензозаправщик подогнали к краю и мотор не выключили. Старшина принёс носилки и поставил их у пожарной машины, и ему никто не сказал ни слова.

Один раз Лунин произнёс в воздух: «Пусть не форсирует», — и не слышал его никто, кроме нас.

Чужие подходили дважды и всякий раз отворачивали.

Гришин за всё это время не сказал в эфир ничего: один раз поднял руку к микрофону и опустил.

Ерохин на землю тоже не докладывал и доложил, только когда сели, — тремя фразами: первая про Гуськова, вторая про машину, третья про горючее, которого в обрез у всех.

Мотор его достал до нас раньше самой машины: малые обороты слышно издалека и снизу вверх, и звук был чужой, ровный и низкий.

Пожарную выкатили к краю, санитарную поставили рядом, и не понадобились обе.

Санитарную потом ещё час не убирали, на всякий случай; так делали всегда, и всегда это было лишним, кроме тех раз, когда не было.

Сел он жёстко и с первого захода, из-под капота потянуло дымом и горелым маслом, а фонарь снаружи был в масле до половины.

Пожарную откатили обратно тихо, без команды.

Вылез он сам и долго не мог отстегнуться, а вылезши, стоял и держался за кромку, и простоял так с минуту, прежде чем отпустить.

Масло было на нём до локтей: перчатки он снял ещё в воздухе.

Ему принесли воды — не взял. Потом взял и не пил.

Лунин полез смотреть радиатор, смотрел долго и сказал: не сегодня.

Гришин спросил: когда.

— Запасного нет. Пока не привезут.

Машину закатили в дальний капонир, и Гуськов остался без машины: свободной не было, лётчиков в полку третью неделю было больше, чем машин.

Пробоин насчитали три — одну в радиаторе, две в обшивке. Тюрин считал вслух и на третьей замолчал.

В тот вечер он со стоянки не ушёл и просидел у капонира до темноты. Клюев прошёл мимо дважды и не остановился, а на третий раз сел рядом молча.

В лист я записал две строки: первая — что били не по ведущему, вторая — три секунды.