Читать книгу - "Сезам и Лилии. Лекции об искусстве - Джон Рескин"

или разумно? В самом центре и первом саду Европы, там, где имели свои твердыни две главные сродные формы христианства, где благородные католики лесных кантонов и благородные протестанты Вальденских долин целыми веками отстаивали свою веру и свободу, – там и до сих пор без удержу рвутся из берегов дикие альпийские реки, распространяя на пути своем опустошение; там болота, которые несколько сот человек могли бы уничтожить работою одного года, губят беспомощных жителей, повергая их в лихорадочный идиотизм. И это в центре Европы! На соседнем берегу Африки, между тем, в бывшем «саду Гесперид», арабская женщина только несколько зорь назад съела с голоду своего ребенка! А мы, со всеми сокровищами Востока у наших ног, мы в своих собственных владениях не могли найти нескольких зерен риса для народа, который только этого и просил у нас, а стояли и смотрели, как умирали с голоду пятьсот тысяч человек.

130. Вслед за земледелием – искусством королей – возьмем второе из высших искусств человечества – ткачество, искусство королев, почитаемое всеми благородными языческими женщинами в лице их девственной богини, почитаемое всеми еврейскими женщинами по слову мудрейшего из их королей: «Она кладет руки на прялку, и руки ее держат веретено; она протягивает руку бедному. Она не боится снега для дома своего, потому что все домашние ее одеты в пурпур. Она делает для себя ковры; одежда ее – шелк и пурпур. Она делает тонкое полотно и продает его, и отдает купцу пояса». Что же сделали мы, во все эти тысячелетия, с блестящим искусством греческой девы и христианской матроны? Мы ткали шесть тысяч лет, и научились ли мы ткать? Разве не могла бы за это время каждая голая стена заблистать пурпурной драпировкой, разве не могла бы каждая слабая грудь укрыться от холода под нежными узорами? Что же мы сделали? По-видимому, у нас слишком мало пальцев, чтобы сплести себе хоть какую-нибудь дрянную покрышку на тело. Мы заставляем работать за себя реки, и пламя, от которого спирается воздух, вертит наши прялки, – и что же, одеты ли мы? Разве улицы европейских столиц не загрязнены продажей брошенных лохмотьев и гнилых тряпок? Разве красота ваших прелестных детей не остается в гибельной опале, между тем как природа с почтением, гораздо большим, одевает птичий выводок в его гнезде и сосунка волчицы в ее берлоге? Разве снег каждой зимы не окутывает того, что вы не одели, не одевает саваном того, что вы не покрыли? Разве усталые души не возносятся зимним ветром на небо, чтобы во веки веков свидетельствовать против вас голосом своего Христа: «Я был наг, и вы не одели меня»?

131. В-третьих и в-последних, возьмите, наконец, искусство строительное, самое могучее, гордое, стройное, самое прочное из всех человеческих искусств; произведения этого искусства обладают наивернейшею накопляемостью, не подвержены гибели, не нуждаются в возобновлении; если они сработаны хорошо, они будут стоять крепче шатких утесов, прочнее осыпающихся холмов. Искусство это связано со всякой гражданской гордостью, с самыми священными принципами; оно служит летописью человеческого могущества, исходом человеческому энтузиазму; оно дает человеку верную защиту, определяет жилище человека и делает это жилище дорогим. И вот, простроив шесть тысяч лет, что же мы сделали? От всей этой силы и уменья по большей части не сохранилось и следа, ничего, кроме обрушившихся камней, которыми завалены поля и запружены потоки. Но из всего, что истребили время, беспорядок и злоба, что же действительно осталось нам? Неужели мы, созидающие и прогрессирующие существа, с властными умами и искусными руками, способные работать сообща и жаждущие славы, неужели мы не можем поспорить в удобствах жизни с лесными насекомыми, и в подвигах – с морскими червями? Напрасно бесится белый прибой, кидаясь на укрепления, воздвигнутые убогими атомами едва зарождающейся жизни; но те места, где жили когда-то наши благороднейшие народы, едва отмечены грядами бесформенных развалин. У муравьев и бабочек есть отдельные ячейки для каждого из детенышей, но наши дети свалены в грязные кучи в домах, которые душат их, как могилы; и ночь за ночью с перекрестков наших улиц раздается крик: «Я был странник, и вы не приняли меня».

132. Неужели же это будет так всегда? Неужели жизнь наша всегда будет без пользы и без обладания? Неужели сила ее поколений будет бесплодна как смерть, или она будет отбрасывать их труд, как дикое фиговое дерево сбрасывает свои безвременные плоды? Неужели же все это сон, – похоть очей и гордость житейская, – а если так, не можем ли мы жить во сне более высоком? Поэты и пророки, мудрецы и книжники, хоть они и ничего не сказали о жизни будущей, но сказали нам многое о жизни настоящей. У них, тоже и у них, были свои сны, и мы смеялись над их снами. Им снились милосердие и справедливость, мир и благоволение; им снились труд без разочарования и покой ненарушимый; им снились изобилие в жатве и избыток в житницах; мудрость в совете, предусмотрительность в законе; радость родителей, сила детей и почет сединам. И мы издевались над этими их видениями, считали их пустыми и праздными, нереальными и неисполнимыми. И что же исполнили мы, со всею своею реальностью? Неужели это – все, что вышло из противопоставления нашей житейской мудрости их безумию? Это ли вся мощь нашего возможного, против бессилия их идеальная? Или мы только блуждали среди призраков более низкого счастья, гнались за могильными тенями, вместо видений всемогущего Бога, и вели нас измышления нашего злого сердца, вместо указаний вечности, пока жизнь наша, уже не в образе небесного облака, а в образе адского дыма, стала «как пар, который появится ненадолго и исчезнет»?

133. Так, значит, она исчезнет? Уверены ли вы в этом? Уверены ли, что ничтожество могилы будет отдыхом после нашего смятенного ничтожества, – что тень, мятущаяся втуне, не обратится в дым мучения, вечно возносящийся к небу? Скажет ли кто-нибудь, что уверен в этом, что нигде, куда бы он ни обратился, нет ни страха, ни надежды, ни желания, ни труда? Пусть будет так; но если так, не нужно ли вам увериться в жизни, которая есть, не менее чем в смерти, которая будет? Сердца ваши всецело принадлежат этому миру, – не постараетесь ли вы отдать их ему не только совершенно, но и разумно? Посмотрите, прежде всего, есть ли у вас что отдать-то, есть ли сердца и сердца здоровые. Если у вас и нет впереди никакого неба, это еще не причина, чтобы оставаться в неведении этой удивительной и безграничной земли, которая