Читать книгу - "Коронация - Левиафан Кейн"

Она сказала мне там одну вещь, которую я здесь запишу, хотя относится она не к этому дню.

— Ты весь май говорил со мною так, как говоришь со Свешниковым.

— Как?

— Коротко и по существу. Свешников этому рад.

Вернулись мы поздно, и уже в Москве мне подали депешу о подписании.

Бумагу, которою Россия связала себя на Дальнем Востоке, подписывали в те самые часы, когда я держал за край покров и опускал его криво.

Так было условлено заранее, и подписывать её мне не полагалось: договор подписывают министры. Но помню я тот день по лавре, а не по договору, и когда меня после спрашивали, где я был двадцать второго мая, я отвечал, что в лавре, и это была правда, и всякий раз мне было в этом ответе неловко.

* * *

Текст я прочёл двадцать третьего.

Преамбула и шесть статей, на китайском и на французском, и французский признан определяющим.

Статья первая:

«Всякое нападение Японии как на русскую территорию в Восточной Азии, так и на территории Китая или Кореи будет рассматриваться как повод к немедленному применению настоящего договора».

Статья вторая: по вступлении в совместные действия ни одна сторона не может заключить мира без согласия другой.

Я прочёл это и вспомнил апрель девяносто пятого года.

Тогда, в этом самом кабинете, Лобанов-Ростовский развернул походную карту и показал мне полуостров с незамерзающей гаванью, и я спросил его, чего это будет стоить, если японцы уступят.

Он ответил: ничего.

Он отвечал на вопрос, который я задал. Вопрос я задал неверно: я спросил, чего будет стоить уступка, а следовало спросить, чем мы за неё расплатимся и когда.

Ответ был получен через тринадцать месяцев и умещается в первой статье.

Всякое нападение Японии на Корею есть повод к немедленному применению.

Корея не наша. Корея нам не нужна. И с нынешнего дня всякий японский солдат, вошедший в Корею, будет входить в неё против нас.

* * *

Двадцать шестого на Ходынском поле был парад войскам коронационного отряда, и я его принимал.

Стояли ровно, прошли хорошо, и мне после сказали, что в строю было более пятидесяти тысяч человек.

С той стороны, где восемнадцатого стояли буфеты, к этому часу уже разбирали.

Разбирали буднично, как разбирают всякое временное строение: снимали доски, складывали в штабеля, вытаскивали столбы, и столбы выходили из земли с тем звуком, с каким выходит из земли всё, что стояло в ней недолго. Вехи с фонарями сняли ещё накануне. Полосу бывшего рва было уже не отличить от прочего поля ничем, кроме того, что трава на ней не росла.

Я стоял и смотрел, как поле делается опять полем.

Вечером в Кремле мне подали последнюю бумагу за этот месяц — донесение нашего посланника в Токио, писанное первого марта и шедшее до Москвы без малого три месяца.

Посланник сообщал о разговорах, которые ведутся в Токио в министерских домах и в военных собраниях, и приводил их без своих замечаний, как я и просил его когда-то.

Говорят там вот что.

Что войну девяносто четвёртого года Япония выиграла у Китая честно и одна.

Что Ляодун был взят её кровью и отдан не Китаю, а трём державам.

Что из трёх держав Германия и Франция были при сём для счёта.

И что отдавала Япония полуостров России.

Посланник прибавлял от себя одну строку, и только одну: что слово «отдавала» он слышал в трёх разных домах и всякий раз с одинаковым ударением на последнем слоге.

Я дочитал и положил бумагу на стол.

Стол был большой, и на нём с утра лежала карта Ляодунского полуострова, привезённая из Азиатского департамента для работы: полуостров, гавань, промеренные глубины, будущая линия дороги. Линия шла через Маньчжурию прямо и была проведена по линейке.

Донесение легло рядом.

Полтора года назад, в январе, я развернул на этом столе другой чертёж — Ходынского поля, — и на нём тоже была линия, проведённая по линейке, и под нею было подписано: места для народа. Чертёж был прекрасен, и всё на нём лежало ровно, и не было на нём ни оврага, ни ям, ни колодца, прикрытого четырьмя досками, из которых одна треснула вдоль, потому что чертёжник их не видел, а видел он бумагу.

Мне понадобилось пять месяцев, чтобы понять, что бумагу эту следовало пройти ногами. Я прошёл её ногами ночью девятого мая.

Теперь передо мною лежала другая линия, проведённая по линейке, и под нею тоже было подписано, для чего она.

Я велел узнать, кто промерял в этой гавани глубины и сам ли ходил с лотом.

Nota bene

Еще у нас есть:

«Анонимность».

* * *

Государь поневоле. Коронация