Читать книгу - "Стервочка Лиса - Лана Муар"

как и Ирме. При упоминании женщины, я поеживаюсь, а Сергей Яковлевич предлагает кофе. Минутная пауза, кружка не может согреть холодные пальцы, и мне тяжело дается вопрос про резню в девяностых. А ответ убивает своей простотой. Да, было. Но он не застал, а отец Елисея… Возможно. При чем здесь он? Это его печатка, перешедшая к Лисовскому после единственной, почти удачной, попытки перехватить власть. Почему почти удачная? Потому что в Организации не прощают предательства, а один человек, тот, кто владеет печаткой, всегда неприкосновенен. Это аксиома. И только он может передать печатку своему преемнику. Добровольно. Что он и сделал в девяносто седьмом, когда Организация уже была везде и контролировала все. Политика, экономика, бизнес, черный рынок, мафия… Все. Абсолютно все так или иначе подчинялось одному человеку. И это был не президент. Хотя при желании отец Елисея мог им стать. По одному щелчку пальцев. Лиховецкий убирает кружку, скупо улыбаясь, пока я пытаюсь представить и осознать масштаб. Не получается. «А Елисей?» Скорее всего знает, он не говорил ничего. «Хитрый Лис». Смеётся. Только Гордей Степанович решил передать печатку сыну. Чтобы прикрыть. Такие решения не обсуждаются и не оспариваются. Если власть передана добровольно. Это аксиома. Сергей Яковлевич шутит, спрашивает: каково это внезапно оказаться всемогущей? Мне не смешно. Мне страшно. Страшно от того с какой легкостью Елисей отдал печатку мне… Это… «Да, это то, о чем вы подумали, Забава». Я реву, Лиховецкий протягивает платок.

– Зачем так?

– В больнице?

– Да.

Многоходовка, в которой я путаюсь уже с самого начала. Какой-то Зубров, лекарство, «Сибил» Палина, склады, авария, документы в сейфе, найденные уборщицей, новое покушение, имитация смерти, а меня специально отправляют давать показания. И убийственная фраза: «Мне было необходимо спровоцировать того, кто сливал информацию, выйти на заказчика напрямую. Извините, что вам пришлось это увидеть».

– Извините? Извините!? Вот так просто? Извините!? – я ищу глазами чем проломить голову Лиховецкому, но он же, гад предусмотрительный, все заранее убрал подальше и с легкостью уворачивается от моих ногтей, метящих ему в глаза. – Убью! Урод! Скотина! Убью! Убью-у-у-у!!!

Вика, Лера, Твиксы, Лайк… Меня едва оттаскивают от абсолютно спокойного Лиховецкого, только я вырываюсь, выкручиваюсь и все же чиркаю на излете по щеке мужчины, который мог хотя бы предупредить, рассказать, но не стал. Решил, что так будет лучше.

– Если с ним хоть что-нибудь случится, если хоть волосинка упадет… – хриплю я, прожигая взглядом чертова шахматиста.

– Вы меня убьете, – заканчивает за меня он, промокая салфеткой две глубокие царапины. – Я знаю это, Хозяйка.

44

– Нет, тебе, конечно, очень идёт, но мне больше нравится, когда ты не колешься. Отрастил тут наждачку, скоро наволочки порвешь.

Я осторожно веду бритвой по щеке Елисея, сбривая отросшую и до ужаса колючую щетину, улыбаясь от того, что на его губах пропала синюшность. Оттираю остатки пены полотенцем, прохожусь лосьоном, найденным на полочке в ванной и целую.

– Вот так гораздо лучше. И не спорь. У Виктории Александровны спроси, если не веришь.

Вика улыбается, ставя тазик с теплой водой на табуретку рядом с постелью, и шикает на Гуля с Галлом, которые тут же лезут в него своими мордами:

– Куда, паршивцы? Нашли себе поилку. Брысь оба отсюда!

В четыре руки мы осторожно, но очень споро, намываем Елисея, не без помощи Твиксов переворачиваем на бок, и меняем постельное на чистое. К концу этих процедур меня саму можно отправлять мыться – взмокла, как мышь, ворочая своего Кабанюшу, – только с губ не сходит счастливая улыбка – швы уже не кровоточат, щеки розовые. Растормошить бы ещё.

– Вот проснешься, я тебя сразу откармливать начну. Устрою санаторное питание, а то скоро ребра торчать будут. Сперва правда бульончики и каши – и не фыркай, так надо, – а потом уже такой праздник живота устрою…

Я летаю по комнате, рассказывая что буду ему готовить, расписывая все в мельчайших подробностях, а сама все время посматриваю на телефон и жду, когда приедет Лера. Без нее мой план полетит в тартарары. Если у меня получится ее уговорить, если за нами не увяжутся Твиксы и Лиховецкий, если Ништяк и Сало не ошиблись, если у Женьки получится перехватить машину, если, если, если. Их так много, что голова идёт кругом, но я гоню эти мысли, впихиваю в себя завтрак, иду в душ, тщательно повторяя распорядок дня, сложившийся за неделю ожидания звонка от хакеров и еще четырех дней после. В сумочке, спрятанной под кроватью в комнате, которую Елисей изначально приготовил для меня, уже лежит баночка со снотворным, украденным из аптечки Виктории Александровны, три пары стерильных перчаток в пакетике – их точно никто не хватится, каждый день выкидываются после процедур пачками. А вот на счет пистолета из оружейной я не уверена. Умыкнула его этой ночью – самый маленький, чтобы влез в сумочку, – едва не попавшись на глаза Дюку, шарахающемуся по дому с обходом.

Мне не нравится взгляд Лиховецкого, не нравится этот рентген, проникающий под кожу, забирающийся в голову, чтобы считать мои мысли, но я улыбаюсь ему, делая две кружки кофе – черный для Елисея и с корицей для себя. Никто ни о чем не должен догадаться. Я все сделаю сама. И еще я не верю, что покушение организовали из-за разработок лекарства. Сергей Яковлевич так упорно вбивает эти мысли в мою голову, что мне уже смешно. Он слишком верит в свою аксиому – в Организации никто не посмеет пойти против главы. Никто? Тогда почему у человека, чью фотографию мне прислали хакеры, медальончик со спрутом? Почему в его почте нашли письмо с видео, на котором Елисея везут в морг, и еще несколько с угрозами, отправленные кому-то в Германию? Никто? Правда? Я так не думаю.

Виктория Александровна переставляет бутылки в капельнице, я помогаю, чтобы потом забраться на кровать, поставить столик рядом с Елисеем и пить кофе, сжимая его ладонь. Все, как вчера, позавчера и три дня назад.

– Кабанюшечка, проснись. Открой глаза.

Моя единственная просьба, единственное желание, ради которого я готова пойти на все. Обмануть, украсть, убить…

Лера приезжает чуть раньше и смотрит на меня с удивлением – я прошу ее съездить со мной по магазинам. Не верит, что все дело в сюрпризе, который мне хочется сделать для Елисея, но соглашается, уступая глупому доводу – у Кабанюши был день рождения, а у меня нет подарка. Я целую своего именинника в губы, обещаю не задерживаться долго и рычу на Лиховецкого, пошедшего следом к машине. Мне он не нужен. Весь план и так шит белыми нитками и вот-вот начнет трещать по швам.

– Я же сказала, что мы просто съездим в магазин.

– Хозяйка, я обязан защищать вас.

– А я приказываю остаться дома.

– Пока у вас печатка, я…

– Тогда так, – я снимаю с шеи веревочку с кольцом, возвращаюсь в дом и завязываю ее на запястье Елисея. – Ты говорил, что твоя основная задача – охрана владельца печатки? Охраняй!

И пока Лиховецкий завис, бегу вниз, сажусь в машину и командую: «Поехали, Лер.»

Всю дорогу я несу откровенную чепуху, болтая без умолку и не давая возможности хоть что-то спросить. Лера смотрит на меня, болтушку, с удивлением, с еще большим удивлением идет за мной по торговому центру к отделу интимных товаров и замирает, когда я прошу девушку-консультанта показать латексные платья, плетки и наручники. В ее взгляде легко читается, что мой «сюрприз» самую малость не стыкуется со мной, Елисеем и его состоянием, но я благодарна Лере за то, что она ничего не спрашивает и помогает выбрать из трех самых-самых самое-самое-самое. Шпильки на высоком каблуке, яркий, вызывающий макияж, сделанный у Леры дома окончательно вгоняют девушку в состояние немого ступора, а я улыбаюсь, когда вижу в зеркале шлюху. Дорогую проститутку с томными глазами и плеткой в руках. Девочку для садо-мазо игр, затянутую в латекс.

– Ты меня подвезешь еще кое-куда? – спрашиваю я, называя адрес.

– Ты что, думаешь