Читать книгу - "Столетняя война. Том IV. Проклятые короли - Джонатан Сампшен"

Карла V в 1380 году, оказалось невозможным получить согласие на сохранение этих налогов, правительство ввело их декретом и жестоко подавило попытки согласованной оппозиции. С 1384 года налог с продаж и габель были дополнены новым налогом — талья (taille). Талья — это прямой налог, которым облагались местные общины на неограниченное время для решения чрезвычайных финансовых проблем, как правило, связанных с войной. Согласие на взимание тальи никогда не согласовывалось с местными ассамблеями. В среднем за год налог с продаж и габель собирали около 2.000.000 ливров в дополнение к доходам от королевских владений и доходам от десятин, взимаемых с церкви. В первые пять лет своего существования, с 1384 по 1389 год, талья в среднем добавляла еще 1.000.000 ливров в год. Это представляло собой более тяжелое бремя налогов, чем в каком-либо другом европейском государстве, как в абсолютном выражении, так и относительно богатства и населения страны. Война с Англией послужила политическим оправданием для налогов такого масштаба и основной причиной того, что, несмотря на значительное недовольство и некоторые локальные вспышки восстаний, оно было терпимо для большей части населения. Но когда в 1389 году война была приостановлена и военные расходы упали до самого низкого уровня за полвека, налог с продаж и габель продолжали действовать, хотя и в меньшем размере. Талья была сначала заброшена, но затем возрождена в 1396 и снова в 1397 годах. Это означало существовавший значительный структурный избыток государственных доходов по сравнению с обычными потребностями правительства в мирное время. Однако примерно с 1399 года казна стала неплатежеспособной. Казначеи короля выполняли его обязательства по векселям, подлежащим оплате на три года вперед, многие из которых не были погашены, когда пришло время[19].

Как же это произошло? Главная причина заключалась в том, что доходы правительства в больших масштабах присваивались королевскими принцами и их клиентами, а также высшими должностными лицами государственной службы. В первые два десятилетия XV века ситуация ухудшилась, поскольку ожесточенная борьба за контроль над ресурсами короны велась в залах заседаний королевских дворцов, в национальных и региональных ассамблеях, среди консулов и магистратов городов и, в конечном итоге, на улицах. Основная проблема заключалась в недееспособности короля. Карл VI никогда не обладал умом или силой воли своего отца, даже в период своего краткого расцвета в конце 1380-х годов. Но в августе 1392 года, когда он возглавлял армию при вторжении в Бретань, он пережил первое серьезное проявление болезни, длившейся всю жизнь, которая, насколько мы можем судить, похоже, была формой параноидальной шизофрении. В течение следующих тридцати лет своего долгого царствования французский король жил в состоянии рассудка, прерываемого все более длительными и частыми отлучками — деликатный эвфемизм, использовавшийся современниками для описания периодов, когда король бродил по коридорам своих дворцов с воем и криками, рвал и пачкал одежду, ломал мебель или бросал ее в огонь, не зная, кто он или что он, и не мог узнать своих ближайших друзей и родственников или даже свою супругу. В периоды ясности рассудка Карл VI был способен следовать своей прежней политической линии. Он был любезен, мог говорить внятно и даже решительно. Он играл свою роль и сохранил лояльность и привязанность своих подданных. Но он больше не был способен управлять своим королевством. В политическом плане он довольствовался тем, что группировки вокруг него вели свои сражения за его спиной, словно он был не более чем отстраненным зрителем. Ситуация была слишком неопределенной, чтобы оправдать введение формального регентства, которое могло бы обеспечить преемственность и сохранить силу монархии Валуа. Поэтому, пока король был жив, все должно было делаться от его имени. Принятие важных решений откладывалось до тех пор, пока он не восстановит свои силы. Если решение нельзя было отложить, оно принималось в его отсутствие, но впоследствии неизменно представлялось ему на утверждение. Карл VI был одновременно незаменим и бесполезен. Повседневные дела управления были возложены на королевский Совет, орган власти, состоящий из королевских принцев, государственных чиновников, нескольких епископов, активно участвующих в работе правительства, и сменяющихся видных магнатов и придворных. Совет стал местом соперничества и интриг фракций, так как власть постоянно оспаривалась между ближайшими родственниками короля, поддерживаемыми кликами, не имеющими реальной законной легитимности.

В течение XIV и XV веков англичане свергли трех королей, которых считали неспособными к правлению, причем одного из них дважды. Однако французы никогда не думали о подобном, даже в самый критический период судьбы Карла VI. После трех столетий, в течение которых власть короны постепенно возрастала, Франция стала отождествлять себя с монархией больше, чем любое другое европейское общество. До тех пор, пока ее древние и разрозненные провинции не имели чувства общей идентичности, именно монархия сплачивала их. В той мере, в какой страна наслаждалась эффективным управлением, внутренним миром и безопасностью от врагов, она была обязана этим в основном монархии. Почти все национальные мифы и символы были сосредоточены вокруг монархии. В конце XIV века провансальский юрист Оноре Боне противопоставил сплоченность своей страны, разделенным обществам вокруг нее. Франция была "колонной христианства, благородства и добродетели, благополучия, богатства и веры", но, добавлял он, "прежде всего, у нее есть могущественный король". Королей Франции поддерживал внушительный корпус профессиональных советников, судей и администраторов. Но функционирование государства никогда не было полностью обезличенным. Оно по-прежнему в значительной степени зависело от личности монарха. Король был не только церемониальной фигурой, символом власти, источником правосудия, источником всей светской власти. Он был единственным авторитетом, который мог разрешить неизбежные политические разногласия между его советниками и министрами. Только он мог придать законность спорным решениям государства: заключению мира и войны, разрешению затянувшегося церковного раскола, распоряжениями в королевских владениях, наложению тальи или браку своих детей. Прежде всего, король был незаменимым арбитром в непрерывной борьбе за королевскую благосклонность и щедрость между принцами, высшими чиновниками и церковниками. Если король не мог сам выполнять эту функцию, она, скорее всего, была выведена из-под его контроля корыстными группировками, стремящимися удовлетворить свои собственные притязания и оттеснить конкурентов. Традиционная аналогия между государством и человеческим телом, которая уподобляла короля голове и разуму политического тела, была не просто привлекательной метафорой. Как Боне приписывал процветание Франции в 1390-х годах силе короны, так и следующее поколение моралистов будет винить ее слабость в социальной дезинтеграции и гражданской войне, которые они видели вокруг себя. "Все теперь развращено, все склоняется к злым делам, — пел Эсташ Дешан, поэт опустевшего двора и удрученной аристократии, — таковы симптомы упадка монархии"[20].

Упадок короны и рассредоточение власти среди дворянства и гражданских чиновников были очевидны любому, кто