Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

это в виду. — Значит, смотрю за двоих. Как обычно. — Раньше ты и так всегда смотрел за двоих, умник, — её губы едва шевелились. — Но раньше мой слух был нашей страховкой. А теперь твои глаза — это единственное, что отделяет нас от смерти.

Вблизи этот шепоток оказался в сотню раз паршивее, чем чудился с безопасного обрыва. Сверху он хотя бы сливался в монотонный шум ветра. А здесь, на узкой каменной кишке между могильниками, он дробился и распадался на отдельные, пугающе отчётливые голоса. У каждой фальшивой двери торчал свой невидимый, неутомимый счетовод. И голос у него был сухой, скрипучий, деловито перечисляющий барахло. Этот шёпот не сгущался нам навстречу. Он не тянулся за нами липкой паутиной, как это было с городскими тварями. Этим голосам на нас было откровенно наплевать. Они работали. Они читали. Тысячу лет стояли тут и бубнили одно и то же без малейшего выражения, делая паузы для воображаемого вдоха в одних и тех же заученных местах. От этой бесконечной чужой занятости делалось тошно. От кристально ясного понимания, что ты в этом месте — просто жалкая пылинка под сапогами мёртвой вечности, между лопаток тёк холодный пот. Проклятый мёртвый город на перевале хотя бы прислушивался к нам. Мы были ему интересны как кусок живого мяса. А этим склепам мы были совершенно безразличны. У них всё давным-давно пересчитано, заклеймено и навсегда сдано в архив.

Я выбрал невидимую полосу ровно посередине улицы. Подальше от фасадов. Подальше от резных каменных дверей и тех, кто за ними бубнил. И мы медленно пошли. Песок на улице лежал нетронутый веками. Гладкий, ровный, как парадная скатерть, без единой щербинки или следа. Ни отпечатков лап, ни следов обуви. Сюда никто не совался. Никогда. Первый ряд усыпальниц. Длинный, выматывающий нервы перегон между кварталами. Глухой угол, напряжённый поворот, ещё один перегон. Я ставил стопу мягко, всей плоскостью разом, гася любой перекат. Лишь бы не скрипнула старая дублёная кожа опорков. Лишь бы не хрустнул предательский камешек под пяткой. Тяжёлый горшок в моей заплечной таре всё равно тихо, противно гудел на ходу, отзываясь тупой дрожью на каждое движение. Сандра дважды больно ткнула меня костяшками в спину: неси тише, дурак, посуда поёт.

Мёртвого мальчишку мы встретили на третьем перегоне. В монолитных стенах некоторых домов, прямо между фальшивыми дверями, были вырублены глубокие ниши. Узкие, вытянутые каменные углубления — как раз в рост подростка. Кто знает, для чего их рубили строители. Может, под подношения знатным покойникам. А может, под огромные масляные светильники, которые когда-то давно освещали эти проклятые улицы. Он сидел скрючившись в одной из таких ниш. Вжался в самую глубь холодной каменной выемки, намертво подтянув колени к подбородку и спрятав в них лицо. Я видел такую позу тысячу раз. Так обычно прячутся забитые, сломанные воспитанники в тёмном приютском чулане, когда уже точно знают, что надзиратели их всё равно найдут. И будут бить долго и больно.

Время и сухой ветер намели песка внутрь, засыпав его почти до пояса. Всё, что торчало наружу, давно высохло и превратилось в ломкую жёлтую кость, обтянутую сухой, как старый барабан, серой кожей. Лёгкое, пугающе аккуратное, иссохшее тельце пацана. В крепких, стоптанных почти до самых дыр башмаках. Башмаки у него были на зависть хорошие. Настоящие, дорогие, городские, фабричной работы, даже с остатками истлевших кожаных шнурков. Видимо, в них он и притопал в эту дыру — прямиком из реальности или из какой-то другой, более сытой области. Наши сиротские картонные подмётки сдохли бы на здешнем щебне втрое быстрее, и половину пути он топал бы в кровь стирая ступни. На его тонкой, иссохшей шее, на задубевшем от застарелого пота шнурке тускло поблескивал до боли знакомый жестяной номерок. Моя добыча. Я невольно подался вперёд, силясь разглядеть выбитые цифры. И в ту же секунду Сандра с такой дурью рванула меня за рукав, что ткань затрещала по швам. Одного взгляда на её белое как мел лицо хватило, чтобы понять: мы влипли. — Его дверь, — шепнула она, одними бескровными губами формируя звуки. — Марк, отойди от него. Немедленно. Там, в их чёртовой описи… там звучит наше слово.

Я замер на месте, словно налетел грудью на выставленный штык. Затем медленно, стараясь не скрипеть, наклонился к самой каменной плите. На полшага ближе к фальшивой двери, чем позволял мне мой вколоченный улицей инстинкт выживания.

Монотонный шёпот тёк прямо из-под массивного камня порога. Ровной, неиссякаемой струйкой. Сухой, деловитый голос перебирал невидимый замшелый инвентарь. Я не понимал ни единого звука из этого мёртвого, древнего языка, не узнавал ни одного корня. А потом вдруг отчётливо разобрал одно слово. Оно было грубо вшито прямо в середину тягучей фразы. — …пус-сти… Крошечная заминка. И снова зажурчал перечень бессмысленных чужих вещей. И опять, ровно на том же самом месте этого чёртова инвентарного списка, так же безразлично и казённо, как заведённая пружина: — …пус-сти…

Меня пробрало ознобом до самых костей. Он стучался к ним. Отпечатки его маленьких, стёртых в кровавое мясо пальцев давным-давно слизал сухой песок и ветер. А его последнее слово — осталось. Этот безымянный мальчишка в хороших городских ботинках долго брёл по пустошам. Дошёл до этого жуткого поля, увидел дома, наличники, спасительные двери. И принялся отчаянно колотить кулаками в глухой базальт. Плакал, размазывал слёзы, умолял пустить его внутрь. Пытался спрятаться от того безымянного ужаса, что неумолимо гнал его по пятам. Дом ему не открыл. Мертвецам незваные гости ни к чему. Но дом его внимательно выслушал. Короткое, отчаянное живое слово приглянулось мёртвому счетоводу. Подошло по размеру. И теперь оно навечно упокоилось в его описи, аккуратно вписанное чернилами времени где-то между медными жертвенными чашами, пыльными мерами зерна и парадным оружием мёртвого хозяина.

Дальше я работал грязно, чётко и ровно так, как научил меня этот вывернутый наизнанку мир, эти пустоши и конкретно этот мёртвый могильник. Без малейшей капли жалости к себе или к мертвецам. Острых глиняных черепков на поясе у меня болталось семь штук. Я бережно, за плечо, отвёл Сандру подальше от опасной ниши. Выбрал боковую улочку потемнее, уходившую от нашей тропы в самую глубь поля, и с широкого замаха швырнул первый черепок во мрак. Далеко. Он звонко, сухо цокнул о чужой каменный порог. Стук.

Шёпот у ближних к нам дверей мгновенно споткнулся. Поперхнулся собственной вечной описью. А затем невидимой, вязкой рекой стремительно потёк на источник звука. Бубнёж рядом с нами начал редеть, голоса истончились до