Читать книгу - "Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава"

прибытия Николая. Наконец настало время аудиенции, и генерал прошел в вагон царя, но простоял там в ожидании еще час, потому что дворцовый комендант Владимир Воейков развешивал на стенах фотографии и не посчитал нужным оповестить государя, что Рузский его ждет. Наконец к десяти часам вечера генерала пригласили в царское купе.

Рузский начал с того, что в общих чертах рассказал все, что знал о событиях, основываясь на сообщениях из Ставки. При этом генерал подчеркнул: его доклад связан не с военными делами, а с вопросами государственного управления – что не входило в его компетенцию. Он также поделился опасениями, что Николай может не захотеть его выслушать, поскольку привык к точке зрения Алексеева, с которым у Рузского было множество разногласий. Очевидно, что внезапное единодушие генералов могло выглядеть подозрительно. Но Николай велел собеседнику говорить откровенно.

Рузский тут же перешел к сути и настойчиво посоветовал Николаю учредить ответственное министерство. Как и ожидалось, государь принялся «возражать спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения». Однако Рузский не сдавался. Потом он вспоминал: «Первый и единственный раз в жизни я имел возможность высказать государю все, что думал и об отдельных лицах, занимавших ответственные посты за последние годы, и о том, что казалось мне великими ошибками общего управления и деятельности Ставки». Николай объяснил собеседнику, что противится созданию ответственного министерства не из личных интересов или скрытых мотивов, а потому что «не в праве передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред перед Родиной, а завтра умоют руки, подав с кабинетом в отставку».

Рузский напомнил Николаю, что если существуют Дума и Государственный совет, то самодержавие – не более чем фикция.

Николай заявил: «Я ответственен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится. Будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным советом – безразлично». Для него самодержавие было не фикцией, а краеугольным камнем его моральных и религиозных убеждений, его ношей. Николай все еще цеплялся за мистическую веру, что Россию должен возглавлять царь, ответственный не перед народом – перед Богом.

Рузский настаивал, что Россия – государство, то есть набор институтов, которым должен подчиняться и государь. Он пытался убедить Николая согласиться с формулой «Государь царствует, а правительство управляет». Николай на это возразил, что эта идея ему непонятна и, чтобы понять ее, ему бы пришлось родиться заново и быть воспитанным иначе. Он повторил, что не цепляется за власть из эгоистичных побуждений, а просто не может пойти против своей совести. Разговор стал напряженным. Попытки Рузского переубедить царя казались тщетными[829].

Во время той беседы обнажились фундаментальные противоречия, раздиравшие государственную систему с 1905 года. Стало ясно, что Николай отвергал принципы государственного устройства, прописанные в «Основных законах» 1906 года, и придерживался той архаичной формы самодержавия, в которой оно существовало до 1905 года – именно такой он унаследовал страну от своего отца Александра III. Эта идея окрепла в сознании Николая благодаря влиянию Александры и превратилась в мистическое, практически религиозное убеждение. Самодержавие стало сутью императора. На коронации царь перед Богом поклялся хранить самодержавие и, что бы ни говорили злопыхатели, прошел через все тяжелые испытания – и во время Революции 1905 года, и в периоды войн. Он свято верил, что царь и народ едины в своей любви к Богу и отечеству и любые изменения, касающиеся самодержавия, предадут доверие простых людей. Все мироустройство Николая базировалось на этих представлениях, и он всегда делал все, чтобы сохранить его, а потом передать сыну. Поэтому царь сопротивлялся, возражал, спорил и отказывался принимать доводы Рузского так упрямо и яростно, как только мог.

Около одиннадцати вечера в Псков пришла телеграмма от Алексеева. В ней генерал писал царю, что из-за «дальнейшего разложения армии и невозможности продолжения войны при создавшейся обстановке» разрешить кризис можно «только путем признания ответственного министерства и поручения составления его председателю Государственной Думы»[830]. По мнению начальника Ставки, Временный комитет был способен остановить «всеобщий развал». Генерал напомнил государю, что любое промедление затруднит восстановление и поддержание порядка и создаст условия, благоприятные для радикальных элементов. В завершение Алексеев предлагал царю подписать манифест, учреждающий ответственное министерство. Документ составил Николай Базили – юрист дипломатического отдела Ставки. Черновой вариант звучал так:

«Стараясь сильнее сплотить все силы народные для скорейшего достижения победы, я признал необходимым призвать ответственное перед представителями народа[831] министерство, возложив образование его на председателя Государственной Думы Родзянко, из лиц, пользующихся доверием всей России»[832].

Завершался документ так: «Уповаю, что все верные сыны России, тесно объединившись вокруг престола и народного председательства, дружно помогут доблестной нашей армии завершить ее великий подвиг». Это предложение подразумевало две присяги на верность – царю и Думе. Учреждение министерства, ответственного перед Думой и состоящего из людей, назначенных самим Родзянко, как нельзя лучше отражало желание председателя Думы, который к тому моменту уже отказался от идеи создать министерство доверия, а также совпадало с предложением великих князей, выраженным в составленном ими манифесте.

Хотя не существует прямых доказательств того, что Алексеев и Рузский знали о «великокняжеском манифесте», по косвенным признакам видно, что генералы были в курсе и помогали Родзянко и князьям Романовым. Утром 1 марта между 9:00 и 10:30 полковник Иван Бармин, начальник военных сообщений театра военных действий в Ставке, беседовал с полковником Амиром Карамышевым, отвечавшим за военные сообщения на Северном фронте. Карамышев сказал Бармину, что великий князь Георгий Михайлович вечером 27 февраля выехал в Петроград[833]. Георгий был близок с братьями – Сергеем (полевым генерал-инспектором артиллерии в Ставке) и Александром (Сандро). Невозможно представить, чтобы во время встречи с родными в Петрограде он не узнал бы о манифесте князей и не рассказал о нем Сергею, ярому стороннику Алексеева. Вполне вероятно, что благодаря братьям генерал услышал о попытках Родзянко и трех великих князей Романовых убедить царя подписать документ.

Для Николая такое предательство со стороны Алексеева стало тяжелым ударом. Телеграмма доказала, что слова Рузского выражали не просто личное мнение ненадежного командующего – так же думал и Алексеев, за которым стояла вся армия. Если их взгляды разделяли многие, Николай во время войны просто не смог бы отправить в отставку всех офицеров, которые с ними соглашались.

Однако важно отметить, что Алексеев не советовался со всеми командующими. Он не обсуждал манифест с генералами Алексеем Эвертом и Владимиром Сахаровым, не говорил он и с великим князем Николаем Николаевичем (Николашей). Начальник штаба пошел на риск, предположив, что вместе с Рузским и, возможно, Брусиловым ему удастся сломить упрямство Николая до того, как тот свяжется со своими самыми лояльными командирами.