Читать книгу - "Время, вперед! - Артём Март"

раздражительнее, — что пора составлять расписание занятий по боевой подготовке на следующую.

— Ну составляй, — пожал я плечами. Потом глянул на него. — Или тебе нужна какая-то помощь?

Ковалев помрачнел.

— Как-то у нас повелось, — начал он несколько опасливо, — что расписание составлял Андрей. А я взял на себя обязанности еще и по политработе. Ну, пока нам нового ответственного не назначат.

— Политработе? — Я хмыкнул. — И что? Получается?

Ковалев недовольно скривил губы.

— Скажем так… С переменным успехом. По правде сказать, мы на этих занятиях тактику разбираем, но в журнале они проходят, как политические.

— Так, ясно, — я потер глаза, посмотрел на свою писанину, которую, во что бы то ни стало, следовало скорее закончить. По моей личной инициативе. — Значит так. Составь расписания по боевой сам. А я возьму у тебя политические. Сам этим займусь попозже.

Ковалёв замер. Я слышал, как он отложил ручку. Как откинулся на спинку стула. Как недовольно посмотрел прямо на меня. В кабинете стало тихо. Только часы на стене продолжали тикать, ровно отмеряя секунды.

— Я? — спросил он наконец.

— Да.

— А ты чем занят?

Я не ответил, продолжая излагать свои мысли на бумаге. Ковалёв подождал еще полминуты. Потом хмыкнул. Криво. Без веселья. Я слышал, как он покачал головой. Как скрипнул стулом.

— Письмо, — сказал он. — Ну да. Это ж важнее расписания занятий на заставе.

Я не реагировал. Ручка скрипела. Строчка за строчкой. Слово за словом. Ковалёв молчал. Потом он вдруг поднялся и подошёл к моему столу. Встал рядом. Глянул сверху вниз на то, что я пишу. Я чувствовал его тень. Она падала на бумагу. Я подвинул лист, чтобы тень не мешала, и продолжил писать.

— Это какой-то рапорт? — прочел он. Потом удивленно приподнял брови. — Про Ашура? На кой черт ты пишешь про Ашура, Саша?

Я не ответил, заканчивая очередную мысль.

Ковалев не выдержал. Он всплеснул руками сокрушенно и отвернулся.

— Я, вообще-то, тоже занят, — сказал он. — У меня своих дел хватает! А ты тут, блин, про какого-то ссаного, никому ненужного пастуха что-то пишешь?

— Кстати, — я поднял взгляд, — ты еще что-нибудь о нем знаешь?

Ковалёв опешил. Отступил на шаг. Удивленно посмотрел на меня.

— Да я тебе уже все, что знал, про него рассказал!

Я помолчал. Пожал плечами.

— Ну хорошо, — сказал я, снова продолжая писать.

— Саша, — Ковалев оперся о стол. — Это обычный беженец. Простой афганец-пастух. Работает на жителей из кишлака. Тратить на него время — себе дороже!

Я не ответил. Вместо этого дописал до точки и отложил ручку. Только потом глянул на замбоя. Ковалёв отвёл взгляд.

— Вместо того чтобы заниматься работой на заставе, — забурчал он, — ты уделяешь слишком много внимания какому-то странному пастуху.

Я снова подвинул к себе написанное. Быстро пробежал глазами.

— Так. Ну-ка повтори еще раз, что ты про него рассказывал.

— Господи, — он опять всплеснул руками. — Да зачем?

Я зыркнул на него из-под слегка нахмурившихся бровей.

Ковалёв вздохнул. Отвернулся. Пошёл к своему столу. Сел. Я видел, как он сжал ручку. Как побелели костяшки его пальцев. Как он посмотрел в стол, чтобы куда-то деть свой взгляд. А потом он наконец заговорил раздражено:

— Два года назад появился. Приехал в Комар с сыном. Говорит, раньше жил в каком-то кишлаке, в Тахаре. Работал с геологами до войны. А как закрутилось, то стал бегать от душманов туда-сюда, пока, наконец, не осел здесь. Все.

Я кивнул, проверяя свои записи. Ковалёв смотрел на меня. Потом спросил:

— А что? У тебя есть основания в чем-то его подозревать? Он же калека, Селихов! Безобидный как… Как вот этот вот стул!

— Стулом, — проговорил я, задумчиво глядя на свою писанину, — при определенном желании можно и череп проломить.

Ковалёв вздохнул. Молча опустил взгляд. Я вернулся к написанному. Принялся работать дальше. Ручка вновь заскрипела по бумаге. В кабинете было тихо. Только лампа по-прежнему отбрасывала желтые пятна, и тикали часы.

* * *

Ковалёв вышел из канцелярии и остановился на крыльце.

Ночь опустилась на заставу тихо и совсем незаметно. Где-то далеко, за дувалом, лаяла собака. Потом замолчала. Ковалёв постоял немного, вдыхая густой летний воздух. В голове всё ещё звучал голос Селихова. Спокойный, отстраненный и властный. Этот его голос… этот его тон раздражал Ковалева больше всего. Не слова, не приказы. А именно тон. Будто Селихов знал что-то такое, что было недозволенно знать Ковалеву. Будто бы новоиспеченный начальник заставы знал все лучше всех.

Ковалёв спустился с крыльца. Прошёл через двор. Курилка стояла в углу, у навеса, под которым покоилась заставская шишига, мелькала в темноте светлыми листами шиферной крыши.

Ковалёв зашел под навес курилки и сел на лавку. Достал папиросу, прикурил и затянулся. Дым поплыл вверх, к перекрытиям неширокой крыши. Ковалёв посмотрел на этот дым, ярко проявлявшийся в свете звезд.

Через несколько минут туда же вошел и старшина Свиридов. Невысокий и плотный прапорщик был в расстёгнутом кителе и без фуражки. Он молча, устало сел напротив. Достал свою папиросу. Тоже прикурил, глянув на Ковалева.

— Чего не спишь, товарищ лейтенант? — спросил он.

Ковалёв пожал плечами. Не ответил. Свиридов не стал настаивать, снова взявшись курить свою папиросу.

Ковалёв знал, что старшина не из тех, кто привык лезть с расспросами. Особенно к старшим по званию.

И тогда Ковалёв заговорил сам. Хотелось ему выплеснуть куда-то все свое раздражение, накопившееся за последнюю неделю.

— Селихов этот, — начал он. — Занимается глупостями.

Свиридов не ответил, снова затянулся. Потом посмотрел на Ковалева и только тогда хмыкнул.

— Это какими же?

— Перекидывает на меня свою работу, — продолжил Ковалёв. — Расписание я должен составлять. А он там какие-то глупые сочинения пишет. Представляешь?

Ковалев замолчал и снова затянулся. Дым поплыл вверх.

Впрочем, Свиридов тоже ничего не сказал. Ковалев знал, что прапорщик не привык так же обсуждать других людей. Особенно старших по званию.

«Мелкие умы обсуждают людей, — привык повторять Свиридов прочитанную в какой-то умной книжке фразу, — средние умы обсуждают события. И только великие говорят об идеях».

Припомнив слова прапорщика, Ковалеву стало немного стыдно, что он жалуется старшине на своего начальника, однако поток было уже не остановить.

— Это что за самодурство? А? — продолжил Ковалев. — Все ж прекрасно на заставе работало! Ну на кой ляд все портить?

Свиридов снова негромко хмыкнул. Потом покачал головой и щелкнул пальцем о папиросу, стряхивая пепел.

— Мне кажется, — сказал он, — раз он так поступает, значит, это важно. И потом, ты, Петя, сам понимаешь — новый хозяин, новый порядок. Когда Гладко приходил, он тоже организовал работу заставы так, как ему самому