Читать книгу - "Страх над Невой. Убийцы Санкт-Петербурга второй половины XIX века – начала XX века - Иван Дмитриевич Путилин"

было. Пили, пили, я вдруг и говорю Бунакову: «Что это вы наделали такого?» Он даже стакан отставил, так затрясся, а потом и говорит: «Я… ничего… она сама отравилась, а я испугался». — «С кем же это вы труп увезли?» — «А не знаю, попался на улице какой-то рабочий. Штукатур, кажись. Я его и зазвал». — «Как же вы все это сделали?» — Он помолчал, а потом встал и вдруг заторопился. «Мне сейчас некогда, — сказал он мне почти шепотом, так что меня даже мороз по коже продрал. — Приходите завтра в двенадцать часов на Троицкий мост или вечером в Третье Парголово. Я вас на вокзале ждать буду. Там все расскажу, а здесь еще услышать могут».

Кивнул мне и ушел. Я сразу-то и не опомнился. А потом думаю: был у меня такой человек, а я молчал. Еще в ответе буду! И сейчас за ним, а он ушел черным ходом. Прислуги, как на грех, не было. Я и подумал: лучше приду да все скажу, тем более что меня ищут, а его тогда можно либо на мосту, либо в Парголове взять… Вот и пришел! — окончил он.

— И отлично сделали, — ответил я. — Так уж доведите дело до конца.

— Я с удовольствием!

— Я дам вам двух чиновников. Вы с ними пойдете сперва на мост, и если его не найдете там, то поезжайте в Парголово и там укажите чиновникам на этого Бунакова.

— Очень рад служить для поимки закоренелого злодея, — ответил он витиевато.

Я позвонил, велел позвать двух агентов, Шереметьева и Тяпкина, и поручил им Петрова. Они ушли. Я уже знал, что теперь все дело раскрыто и убийца в наших руках.

На мосту они его не нашли и вечером поехали по Финляндской железной дороге. Я никуда не выходил из дома и ждал их с нетерпением.

Часов в 12 ночи меня позвали наверх. Я тотчас пришел и увидел Бунакова. Это был несомненный убийца. Невысокого роста, плотный, с равнодушным лицом и холодными голубыми глазами. Он сидел между агентами в совершенно непринужденной позе.

Я сперва позвал Шереметьева. Он рассказал мне, что на станции Третье Парголово они увидели его и на него указал им Петров. Они тотчас арестовали его и произвели обыск и затем составили акт о его задержании. Он отказывается от всего, даже от сокрытия трупа.

Я распорядился, чтобы завтра утром произвели в его комнате обыск (оказалось, он снял комнату в Третьм Парголове) в доме Сосницына, и приказал ввести Бунакова.

Он вошел, издали поклонился и остановился. Я подозвал его ближе. Свет лампы падал ему на лицо.

— Ну, расскажите мне, как вы это все сделали? — спросил я его.

— Ничего я не делал, — ответил он, — и ничего не знаю.

— Для чего же вы с Лиговки очутились в Парголове?

— Рассорился и уехал. Ее там оставил.

— Так. А что же вы это Петрову говорили?

— Кому-с? Аполлошке этому? Ничего не говорил ему, а что он набрехал, не знаю.

— Отлично!

Я позвонил и молча подал рассыльному бумажку, на которой написал требование сейчас же привезти извозчика и маляра. Несмотря на поздний час, я решил довести дело до конца и послал за ними.

— Не хотите ли чаю? — спросил я его.

— Нет-с, благодарю.

— Как угодно. Да что вы стоите, присели бы. В ногах правды нет, — добавил я шутливо.

— Ничего-с, и постою!

Я закурил папиросу и молча стал разглядывать его. Он стоял, потупившись, стараясь казаться равнодушным, но, видимо, волновался и недоумевал, почему я его не отпускаю.

Прошло более получаса в совершенном молчании. Я уже знал теперь, что он во всем сознается. Это ожидание достаточно утомило его.

Наконец, явился рассыльный. Я знаком приказал ввести извозчика и маляра. Бунаков увидел их и побледнел. Наивный человек, он, вероятно, не допускал мысли, что их найдут.

— Он? — спросил я.

— Он самый! — ответили они в один голос.

— Скажите ему, что вы его знаете! Сперва ты, — приказал я маляру.

— Чего ж говорить, — ответил он бойко, — он и сам меня признал…

Действительно, Бунаков был подавлен.

— Ну, идите!

Они ушли.

— Что же, вы и теперь будете отказываться, что свезли труп Шаршавиной на вокзал?

Бунаков переступил с ноги на ногу.

— Нет, зачем же, — ответил он. — Действительно отвез… Мой грех… Напугался и отвез…

— Чего же вы напугались?

— А как она скоропостижно померла. Только приехали, она и померла. Думал, затаскают…

— А теперь лучше вышло?

— Оно так, да разве в то время думаешь…

— Расскажите, как она умерла? От чего?

— А не знаю. Так, слабая стала…

И потом он рассказал.

Приехали они в ночь на субботу, со 2-го на 3-е. День провели в номере вместе и вместе вечером пошли ко всенощной, к Знаменью. По дороге домой купили булок, чай пить. Пришли, а с ней дурно стало. Спазмы в груди, конвульсии. Он ей грудь растирал, воды давал, чаем поил. Потом легли спать: она — на кровати, а он — на полу. Утром в воскресенье проснулся, а она холодная.

— Умерла, — окончил он свой рассказ, — я испугался, ну и сделал все, чтобы отстраниться…

— Куда вы потом сами поехали?

— Всю ночь по улицам ходил. Потом на Выборгской комнату снял, а затем в Третье Парголово уехал.

Большего я от него не добился, да мне, собственно, и не нужно было. Дальнейшее было делом следователя.

Между тем вскрытие показало, что Елена Шаршавина умерла от отравления. В то же время по справке, присланной уфимским полицмейстером и златоустовским исправником, оказалось, что этот Бунаков был незаурядным преступником. Простой крестьянин, он, будучи волостным старшиной, сумел обманом купить у башкирцев 52 тысячи десятин земли совершенно без денег и удачно заложить их за большую сумму. Затем, когда в губернии было введено земство, он за неимением в уезде помещиков был выбран председателем земской управы, но в то же время успел попасться в ряде подлогов, в покушении на убийство, сидел в тюрьме 1,5 года и был приговорен Палатой на 15 лет ссылки в Сибирь с лишением прав. По этому делу он и приехал хлопотать в Сенат об отмене приговора.

Мое дело окончилось. Я передал его судебному следователю, а потом его судили и, несмотря на запирательство, обвинили в предумышленном убийстве, но мотивы его мне и сейчас не понятны. Быть может, Елена отказалась в его пользу от своей части в доме. Быть может, надоела ему, быть может, он просто произвел «опыт».

Душа — потемки, а у такого человека — и темная ночь.