Читать книгу - "Сезам и Лилии. Лекции об искусстве - Джон Рескин"

91. «Князем Мира». Заметьте это имя. Когда короли правят этим именем, когда правят им земные судьи и великие мира сего, и они, в пределах своего убогого положения, в своей человеческой мере, приобщаются его великой власти. Кроме них, нет правителей. Всякое другое начало есть безначалие. Все, кто правят «Божией милостью», князья и княгини Мира. Нет во всей вселенной ни одной войны, ни одной несправедливости, за которую вы, женщины, не были бы в ответе; не потому, что причинили ее, а потому, что не помешали ей. Мужчины, по самой природе своей, склонны к войне: они готовы драться по всякому поводу и без всякого. Ваше дело – указывать им этот повод и останавливать их, если повода нет. Нет такого страдания, такого горя, такой несправедливости на земле, в которой, в конце концов, не были бы виноваты вы. Мужчины могут выносить зрелище этих страданий, несправедливости и горя, но вы должны быть неспособны выносить его. Мужчины в пылу битвы могут, не замечая, топтать под ногами эти страдания; но мужчины слабы в участии и ограничены в уповании; только вы способны чувствовать все глубины муки и находить средства для ее исцеления. Но вместо того, чтобы стараться об этом исцелении, вы уходите прочь и запираете за собою ворота парка и калитку сада и равнодушно сознаете, что за оградой – целый мир в смятении; мир тайн, в который вы не смеете проникнуть, и страданий, которые не смеете себе вообразить.

92. Я положительно не знаю ни одного явления в человеческой жизни, которое казалось бы мне столь удивительным феноменом. Никакие глубины, до которых может пасть это человечество, раз оно утратило чувство чести, не удивляют меня. Не удивляет смерть скупца, роняющего золото из онемевших рук. Не удивляет жизнь сластолюбца, ноги которого окутаны саваном. Не удивляет убийство, совершенное одним человеком над одинокой жертвой, удар, нанесенный во мраке железнодорожного вагона или в тени болотных тростников. Не удивляет даже убийство, совершаемое несметным количеством людей над несметною толпою, убийство открыто и хвастливо свершаемое исступленными народами средь бела дня; не удивляют неизмеримые, невообразимые, нагроможденные от ада до рая преступления их священников и королей. Но что для меня непостижимо, удивительно и непостижимо, так это ваша нужная и кроткая женщина с ребенком у груди и с властью над этим ребенком и его отцом, властью, которая, пожелай она только ею пользоваться, была бы чище небесного воздуха и сильнее земных морей, была бы таким блаженным даром, который муж ее не отдал бы за весь земной шар, хотя бы он весь состоял из цельного, чистого хризолита, – и от этой-то власти она отрекается, чтобы играть в первенство с соседкой!

Странно, удивительно странно видеть, как в нетронутой свежести всех невинных чувств она выходит утром в свой сад, играет бахромою нежно-взлелеянных цветов, поднимает поникшие головки, безмятежно и тихо улыбается своей счастливой улыбкой, улыбается так только потому, что ее мирный приют обнесен маленькой оградой; а в душе ее между тем – если бы она только заглянула в свою душу – таится сознание, что за этой стенкой, обвитой розами, сорная трава до самого горизонта вырвана с корнем агонией человечества и затоплена потоками его крови.

93. Думали ли вы когда-нибудь о глубоком значении, которое имеет, или должен бы иметь, обычай осыпать цветами путь людей, которых мы считаем наиболее счастливыми? Вы думаете, что это делается затем, чтобы обмануть их надеждой, что и счастье точно таким же образом будет всю жизнь сыпаться им под ноги, что куда бы они ни пошли, они всегда будут ступать на такие же благоуханные травы и жесткая земля будет мягка для них под толстым покровом усыпающих ее роз? Если они рассчитывают на это, им уже наверное придется ходить по колючим и горьким травам, и единственный мягкий покров, какого коснется их нога, – будет покров снеговой.

Но им вовсе и не хотят подавать таких мыслей; старый обычай имеет иное и лучшее значение. Путь хорошей женщины действительно усыпан цветами; но они вырастают позади нее, а не впереди. «Стопы ее коснулись луга, и маргаритки заалели под ее стопами».

94. Вы думаете, это фантазия влюбленная, – пустая и нелепая! А что, если это правда? Выдумкой поэта вы также сочтете, может быть, и то, что

Сам колокольчик вверх головку приподнял

И выпрямился он под легкою стопою.

Но мало сказать о женщине, что она только ничего не губит на своем пути. Она должна давать всему жизнь; колокольчики должны расцветать под ее стопами. Вы думаете, это дикая гипербола? Извините, нисколько; я ничуть не преувеличиваю и говорю одну голую правду. Вы слыхали, вероятно, что цветы хорошо цветут только в тех садах, где их любят (думаю, что даже в этом заключается нечто большее, чем фантастический вымысел, но, положим, это только фантазия). Я знаю, вам хотелось бы, чтобы это была правда; вам нравилась бы волшебная сила, благодаря которой ваш ласковый взгляд сообщал бы цветам более яркую окраску; более того, – имел бы способность не только радовать, но и охранять их; если бы вы могли убеждать злой мороз, чтобы он миновал их, а связанных клубом червей, чтобы они их щадили, приказывать росе падать на них во время засухи, а в холод говорить южному ветру: «Поди-ка сюда, южный, дохни на мой сад, пусть заблагоухает по-прежнему». Это вы сочли бы делом очень важным! Но, как вы думаете, не важнее ли всего этого (и гораздо большего) то, что вы можете делать для цветов более прекрасных; цветов, которые благословляли бы вас за то, что вы их благословляете, и любили за то, что вы их любите; цветов, у которых такие же глаза, как у вас, такие же мысли и такая же жизнь, – которые, раз вы спасете их, будут спасены навеки? Разве не велика такая власть? Среди далеких скал и болот, – в темных, страшных улицах, – лежат эти слабые цветики; свежие листья их оборваны, стебли поломаны. Неужели вы никогда не сойдете к ним, не увидите их на маленьких душистых грядках, не загородите от сердитого ветра, на котором они дрожат? Неужели угроза утром будет всходить для вас, но не для них; и заря будет обдавать далеким сиянием исступленные «Пляски смерти»,[24] но никакая заря не дохнет на эти живые кущи роз, фиалок и жимолости, никакая заря не позовет вас в окошко спальни,