Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 8. Кризис III века - Жан-Батист Кревье"

есть основания полагать, будто Приска, супруга Диоклетиана, и Валерия, его дочь, выданная замуж за Галерия, сами были христианками.

Впрочем, это не значит, что со времени восшествия Диоклетиана на престол Церковь вовсе не подвергалась гонениям. Вскоре я скажу, что Галерий жестоко преследовал христиан в своих войсках; а еще в 286 году Максимиан казнил нескольких мучеников, среди которых наиболее известны святой Маврикий и возглавляемый им легион, святой Дионисий Парижский и его сподвижники. Но ни Диоклетиан, ни Констанций никогда не проявляли ненависти к христианам: насилия Максимиана были лишь временными, а действия Галерия не доходили до крайностей. Таким образом, можно сказать, что Церковь в целом, и особенно восточная, лучше знакомая Евсевию, долгое время наслаждалась миром и спокойствием.

Это затишье, сопровождавшееся даже славой, произвело свой обычный эффект – ослабление дисциплины и нравов. «Зависть, честолюбие, лицемерие проникли в нашу среду, – пишет Евсевий, – раздоры между служителями веры, раздоры среди народа. Мы вели войну, если не оружием, то словами и писаниями. Даже те, кто занимал место пастырей, пренебрегая божественными заповедями, разжигали друг против друга ссоры и вражду, споря за первые места в Церкви Иисуса Христа, как за особые княжества. Наши грехи возбудили против нас гнев Божий и побудили Его наказать нас, чтобы вернуть к Себе».

Галерий был достоин стать орудием кары, которую Бог пожелал обрушить на Свой народ, и, как мы узнаем от Лактанция, он стал главным исполнителем этой воли. Ненависть к христианскому имени была воспитана в нем его матерью, женщиной чрезвычайно суеверной, которая, часто принося жертвы в своем селении мнимым горным божествам, обижалась на то, что христиане отказывались участвовать в устраиваемых ею пиршествах, предаваясь посту и молитве в то время, как она праздновала с остальными жителями. Галерий, столь же суеверный, как его мать, и пропитанный предрассудками, перенятыми от нее, в первые годы своего возвышения не имел возможности полностью предаться кровожадным побуждениям. Войны занимали его; он находился в подчиненном положении, не позволявшем ему действовать самостоятельно. Но ненависть к христианам жила в его сердце, и в конце концов он нашел Диоклетиана готовым поддержать его – по случаю, о котором я сейчас расскажу.

Диоклетиан имел слабость желать знать будущее и верил, что его можно прочесть в жертвенных внутренностях. Однажды, когда он приносил жертвы с этой целью, случилось, что присутствовавшие при этом христиане, дворцовые служители, осенили себя крестным знамением, которое Лактанций называет «бессмертным знаком». В результате жертвоприношения были нарушены, и жрецы не смогли найти в жертвенных животных тех знаков, по которым они обычно определяли волю богов; или, возможно, они притворились, что не видят их, чтобы разжечь гнев императора против ненавистных им людей. Достоверно то, что они заявили императору, что присутствие нечестивых людей мешает им совершать обряды и лишает их успеха.

Константин сам рассказывает у Евсевия [2] о событии, очень схожем с этим и относящемся к тому же времени. Оракул Аполлона признал, что «праведники, находящиеся на земле», мешают ему давать столь же истинные ответы, как прежде. Диоклетиан спросил у своих жрецов, кто эти праведники, и те без колебаний ответили, что это христиане.

Если бы они говорили правду, Диоклетиан должен был бы заключить о бессилии и ничтожности богов, которым поклонялся. Однако он рассудил иначе. Он разгневался на тех, кто лишал его знаний, которых он жаждал, и приказал, чтобы все придворные чиновники принесли жертвы богам, а ослушников наказали бичеванием. Он распространил строгость своего указа даже на солдат, которых велел принуждать к жертвоприношениям под угрозой увольнения: Галерий, давно уже вводивший такой же закон среди войск, находившихся под его непосредственным командованием, был восхищен, увидев себя поддержанным Диоклетианом, и решил воспользоваться обстоятельствами, чтобы довести дело до крайности.

Он прибыл к старому императору в Никомедию и провел там зиму, непрестанно уговаривая его сделать гонения всеобщими и ужесточить наказания вплоть до смертной казни. Он доказывал, что прежние распоряжения были недостаточны и не привлекли ни одного нового поклонника к божествам империи; что христиане, состоявшие на службе, без колебаний отказывались от нее, лишь бы не отрекаться от своей веры; и что даже пример строгости, проявленной к некоторым из них, казненным смертью, остался бесплодным и не вернул ни одного из этих упрямцев.

Диоклетиан долго сопротивлялся: он знал, насколько умножилось число христиан, и не мог решиться внести смуту и опустошение во всю империю. Он хотел ограничиться очищением дворца и армии от христиан. Но поскольку Галерий не уступал и, напротив, настаивал с яростью, был созван большой совет, где дело подверглось обсуждению. Однако все присутствующие – одни из ненависти к христианской религии, другие из угодливости к Цезарю, который начинал возвышаться, – единогласно присоединились к его мнению.

Несмотря на это единодушное решение, Диоклетиан еще медлил и, то ли для самооправдания, то ли по суеверию, отправил вопросить оракула Аполлона в Милете. Это значило поставить языческих жрецов судьями в собственном деле. Аполлон не мог не повелеть истребить врагов своего культа.

Диоклетиан наконец уступил, но все же не согласился на кровопролитие. В остальном было решено подвергнуть христиан всевозможным насилиям; и в качестве первого враждебного акта постановили разрушить их церковь в Никомедии. Исполнение этого назначили на день праздника бога Термина, приходившийся на 23 февраля, – как будто в холодной и суеверной аллюзии этот день должен был быть счастливым для того, чтобы довести до последнего предела враждебную религию.

Когда настал день, рано утром явились чиновники с вооруженной стражей. Они выломали двери церкви и прежде всего стали искать изображение бога, которому здесь поклонялись, воображая, что в христианской церкви найдут нечто подобное тому, что видели в своих храмах. Они нашли Священные Писания, которые предали огню, а все остальное отдали на разграбление своим спутникам.

Князья наблюдали из окон дворца за происходящим и как бы лично руководили исполнением своих приказов, ибо церковь стояла на возвышенности прямо напротив. Галерий хотел поджечь ее, но Диоклетиан воспротивился, опасаясь, что пожар может перекинуться на соседние здания и причинить большой ущерб, и послал преторианских солдат с топорами и другими подобными орудиями, которые за несколько часов разрушили здание до основания.

На следующий день в Никомедии был обнародован эдикт о гонениях. Этот эдикт не предусматривал смертной казни, но, за исключением крайней меры, включал все прочие, какие только можно было придумать. Он повелевал разрушать христианские церкви во всех городах и сжигать их священные книги на площадях; чтобы всякий христианин, если он был знатного рода, наказывался лишением чинов и должностей, а если простого звания – потерей свободы; чтобы все они могли быть подвергнуты пыткам, и никакое высокое происхождение или служебное положение не избавляло бы их от этого; чтобы суды были для них закрыты, и они не могли бы возбуждать никаких исков в свою пользу, тогда как все иски против них принимались бы и решались к их невыгоде.

Таково было содержание первого эдикта. Вскоре к нему добавился второй, направленный специально против епископов и других служителей христианской религии, который предписывал магистратам арестовывать их, заключать в тюрьму и всеми способами принуждать к жертвоприношениям богам.

Этих эдиктов было достаточно, чтобы дать судьям право осуждать на смерть тех, кто упорно сопротивлялся, и действительно многие удостоились мученического венца; но в последующих постановлениях смертная казнь была прямо предписана и распространена без различия на всех, кто исповедовал христианство.

Диоклетиан был приведен к этой жестокости, противной всем его принципам, последовательностью первого шага, который он сделал. Совершив эффектное действие, он не захотел отступать и счел себя обязанным поддерживать то, что сначала приказал лишь под давлением. Два обстоятельства с самого начала способствовали разжиганию его ненависти и оправданию ее в его глазах: первое – следствие безрассудной смелости одного христианина, второе – подстроенное черным коварством Галерия.

Как только первый эдикт был выставлен, один ревностный христианин публично сорвал его. Он был схвачен, отдан палачам, подвергнут