Читать книгу - "Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин"

мы проходили самые азы. Инструктору понадобилось позлить собак и, прохаживаясь перед их длинной шеренгой, он принялся небольно хлестать каждую тонким прутиком; все, понятно, огрызались, и тут Тибул неожиданно начал урезонивать своих соседей: негоже, мол, бросаться на людей.

Понятия о добре и зле у собак, видимо, похожи на те наши идеальные, каких нам бы хотелось достичь. А они – достигли, и в одинаково трудных ситуациях неизменно оказываются благороднее человека. Во всяком случае, свято блюдут заповедь: без причины не причинить зла (вина же за все её нарушения всякий раз лежит на хозяине собаки).

Нам Тибул боялся причинить хотя бы малейшую боль. Корм с руки он брал одними губами – так, что совсем не чувствовалось касания. Однажды в игре – я будто бы отбирал у него мячик – он слегка прижал зубами мой большой палец. Ойкнув, я отдёрнул руку и, не попрекнув собаку, продолжал возню. Тем не менее он почувствовал себя виноватым и после этого дня, стоило лишь легонько коснуться его зуба, мгновенно распахивал рот настежь.

Вид у него, однако, был устрашающий – и он это понимал, замечательно охраняя меня на улице: чуть что, сразу предъявлял себя воочию. Если на поляне, где он гулял, показывались чужие (хотя бы и школьники, идущие после уроков в наши дворы), он непременно прибегал незнамо откуда и начинал прохаживаться между нами. Такие эпизоды я сначала считал случайными, но однажды Тибул выдал себя. Мы подходили к забору стройки станции метро, и довольно шумная группа – семья из четырёх человек, с детьми – вдруг буквально вывалилась навстречу из – за угла. Застигнутому врасплох Тибулу, который брёл шагах в двадцати, пришлось сделать несколько прыжков, чтобы занять своё место между. Успев вовремя, он хотя и попытался принять непринуждённый вид, но, видимо ещё не опомнившись, попросил у меня награду – чего обычно в подобных случаях не делал. Что ж, он её заслужил.

Примечательно, что при таких демонстрациях он не проявлял ни малейшей неприязни к чужим: просто знал, что если он на месте, то всё будет спокойно.

Как – то, выйдя на прогулку довольно поздно вечером, часов в одиннадцать, мы оказались одни на горке – на поляне, которая представляла собою заснеженный квадрат размером этак метров сто на сто, прозрачно обрамлённый деревьями. Одну его сторону занимал наш дом, подъезды которого выходили не сюда, а во двор, вторую, если смотреть от него – левую – церковь с погостом и хозяйственной территорией, третью, после ведущей к частным гаражам прорехи в углу, – детский сад, прикрывающий собою школу, а справа, под горкой, проходил проспект, ближе к дому отделённый упомянутой уже стройкою метро. Пешеходов там, на улице, по вечерам почти не бывало – некому и некуда там было ходить, – а школа, церковь и детский сад и подавно стояли без огней: всё спало. Тибул, едва мы вышли, отправился, по своему обыкновению, обходить весь этот квадрат по периметру: отошёл в сторону – и сразу пропал из виду, слился, чёрный, с чёрными заборами (другие собачеи, далеко не отпускавшие своих питомцев, бывало, интересовались на общих наших прогулках, тревожась: «Где ваш Тибул?» – на что я только пожимал плечами: знал, что тот следит за мной и мне незачем беспокоиться). Я остался стоять в центре поляны. Когда вскоре со стороны гаражей послышались мужские голоса, я не обратил на них внимания: если кто – то и выходил оттуда, то сразу спускался вдоль забора детского сада к улице, к троллейбусной остановке. Но сегодня дело обстояло иначе: ко мне, прямо по снегу, пересекая квадрат по диагонали, направлялся одинокий мужичок. Собаки я не видел и почувствовал себя неуютно. И лишь когда прохожий приблизился шагов на двадцать, между нами бесшумно протрусил мой пёс, принявшись что – то вынюхивать на снегу с таким видом, словно только этим и занимался последние четверть часа. Незнакомец тотчас изменил направление, повернув вниз и сочтя нужным оправдаться: мол, пошёл сюда нарочно, чтобы – добрая примета – собака перебежала дорогу. Это было бы верно, да только до последнего момента этот мужичок не видел никакой собаки. Тут я вспомнил, что он только что с кем – то разговаривал.

– Пойдём, поищем, – сказал я, и Тибул был не прочь. Второго мы нашли спрятавшимся за большим деревом.

– Ну вот и собрали всех, – продолжил я. – Можешь погулять.

Пёс, однако, предпочёл остаться рядом.

Как и все собаки, Тибул легко распознавал недобрых людей. Однажды вечером (но народу – я шёл по асфальтовой дорожке от проспекта к церкви – было достаточно) ко мне привязался какой – то молодой человек: что – то спрашивал (дорогу к храму, который уже был перед нами в ста шагах) и, не понимая ответов, шёл рядом со мною. Мы беседовали будто бы мирно, я не повышал голоса, но отвечал ему сухо, только и думая, как бы мне пристойно он него отвязаться. Тибул же, обычно не мешавший мне разговаривать с людьми, тут вдруг втёрся между нами, оттолкнув этого юношу боком. Я, конечно, похвалил:

– Молодец.

– Это ваша собака? – смешавшись, спросил мой нежеланный попутчик, и, едва я ответил утвердительно, как его и след простыл, я даже не понял, куда он делся.

Собственник

При всём своём миролюбии свою и нашу собственность Тибул готов был защищать – и защищал – с остервенением. И ухитрился никого при этом не обидеть.

Проявлялось это даже в мелочах. У нас на даче под домом жил ёжик – зверь для городской собаки совершенно диковинный, да к тому ж и вредный, колючий (помню, когда в другом месте другой мой пёс, Тагир, нашёл на дне оврага ежа, он своим лаем поднял на ноги, наверно, всю округу, пытаясь лапой закатить свернувшуюся в шар зверушку на верх крутого склона – и так ловко, что почти и закатил: я выбежал из дому, когда оба они были уже почти на ровном месте). Для этого нашего ёжика на террасе обычно стояло блюдечко, вернее – пластмассовая коробочка с молоком. И вот Тибул, впервые попав на дачу и впервые в жизни встретив не просто невиданное животное, но – животное, лакающее на нашей даче наше молоко, мгновенно прыгнул на вора и, не тронув его, то есть не изведав колючек, отнял и унёс подальше (спрятал, не пролив, под порожек) хозяйскую коробочку.

Потом, на городских улицах, я мог оставить Тибула у любого магазина, у любой двери, в которую заходил, – не привязывая, а