Читать книгу - "Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов"

с пушками и зарядными ящиками, и носилки пустят на настил разве что в промежутки. Всё это я прикинул той же ночью, когда гвардейцы улеглись спать, и выходило у меня впритык.

Никитина я оставил держать все три лазарета, а с собой взял Юлиуса.

На рассвете седьмого мы перешли мост на тильзитский берег, против потока. Кирха стояла в двух кварталах от реки, и её высокую башню я видел ещё из лагеря. Внутри у неё пахло кровью и воском от потушенных свечей. Раненые лежали на соломе между скамьями.

При них был полковой лекарь, тот самый, что зимой сносил раненых в пултусский костёл. Нынче он собирался остаться с ними сам и сдаться французам. Увидав нас, он сел на ступеньку алтаря и закрыл лицо руками.

— Под Пултуском я своих бросил, — сказал он глухо, не отнимая ладоней от лица. — Второй раз не смог.

— Вставайте, — ответил я. — Мне нужны ваши руки.

Носилки мы делали, как под Заборьем, из двух ружей и шубы. Её застёгивали на все пуговицы, рукава выворачивали внутрь и продевали в них ружья. Юлиус показывал гвардейцам, как класть раненого и как притягивать его к носилкам ремнями, а я с полковым лекарем обходил всех сорок и решал, кого нести в первой партии.

Пробитые животы я отправил первыми. Такому раненому всякая встряска могла сорвать то, что за пять дней в нём едва склеилось, и нести его надо было, покуда носильщики свежие. Пить им я не давал, только мочили губы мокрой тряпицей.

Раздробленные бёдра лекарь уложил в шины из досок, которые гвардейцы отодрали от скамей, а я прибинтовал их от подмышки до пятки. Под таких раненых вдоль ружей клали ещё по две доски, чтобы шинель не провисала и нога не болталась, и эти пошли второй партией.

Перед выходом каждой партии Юлиус обходил её с бутылью опийной настойки и капал каждому по двадцать капель, самым слабым по десять, а раненым в живот прямо на язык, не запивая.

— Слушать меня! — сказал я гвардейцам, когда первые носилки подняли. — Идти не в ногу. Шагнёте в ногу, носилки начнут качаться, и раненого вытрясет до смерти. Передний с левой, задний с правой. Через каждые двести шагов смена, меняться на ходу, носилок наземь не ставить. А кто оступился, тот кричит сразу, чтобы смена успела подхватить.

Гвардейцы засмеялись, но шли не в ногу.

Первую партию мы переносили почти три часа. Половину этого времени носилки простояли у въезда на мост, дожидаясь, покуда пройдёт очередной батальон или батарея, а на нашем конце моста с самого утра стояли понтонёры с вязанками соломы и бочками смолы и поглядывали на солнце. Сергей шёл в смене, как простой рядовой. Всякий раз, когда я отбирал у него носилки, через сотню шагов он снова оказывался у ручек.

Назад, к кирхе, мои гвардейцы шли против потока и жались к самому краю настила, когда мимо грохотали лафеты.

К одиннадцатому часу, когда вторая партия выходила из кирхи, я увидел с паперти, в просвет улицы, французские разъезды на южной окраине Тильзита. Конные держались вдалеке, за огородами, в город не входили, но и не уходили, и чем ближе к полудню, тем больше их становилось.

На середине моста один из гвардейцев второй партии оступился на мокром настиле. Он крикнул, как я велел, и смена подхватила носилки раньше, чем они коснулись досок. Раненый на них, гренадер с раздробленным бедром, даже не проснулся, и шины на нём не сдвинулись.

Последние носилки сошли с моста за четверть часа до полудня. На них лежал молоденький егерь, а несли его Сергей с усатым унтером из своей роты. Едва они ступили на наш берег, понтонный офицер махнул рукой. Солдаты вылили смолу на солому, разложенную вдоль настила, и сунули в неё факелы.

Мост занялся сразу, с нашего конца, и огонь побежал по соломе к середине реки.

Успели!

Виллие ждал у навесов и смотрел, как носилки одни за другими уходят под рогожи.

— Сорок, — сказал он.

— Сорок, Яков Васильевич. Живы все.

— Вот она, ваша бумага о носильщиках, — проговорил Виллие и кивнул на гвардейцев, которые, сбросив носилки, валились на траву. — Ходит на ногах. Это я государю тоже расскажу.

К двум часам в Тильзите уже стояла французская конница, и над водой было слышно, как перекликаются их трубы. Полковой лекарь, которого мы увели вместе с ранеными, постоял, глядя на дым над мостом, потом подошёл и молча пожал мне руку.

Сергей уходил к полку вечером. Полк его стоял в трёх верстах выше по реке, и полуроту ждали там к ночи. Шинель он вернул мне аккуратно сложенной.

— Отцу напиши, что я цел, — сказал он. — И матушке. И что каша была хорошая.

— Напишу, — ответил я. — Про кашу особенно.

— А в роте я скажу, что лекарь наш мне теперь зять, — добавил Сергей уже на ходу. — Пускай берегут.

Письмо барону я написал в ту же ночь. Про брод и про подводу я рассказал ему одному, на отдельном листе, а для Дарьи Гавриловны вышло четыре строки. Сергей жив и цел, кланяется матушке и велел передать, что каша у них была хорошая.

* * *

Перемирие подписали девятого.

Говорили о нём уже восьмого, с утра. По реке то и дело ходили лодки под белым флагом, туда возили наших офицеров с бумагами, обратно французских. Солдаты с обоих берегов перекликались над водой, сперва бранью, потом уже смехом, а после обеда у меня в лазарете ходила по рукам французская трубка, которую кто-то из наших выменял на табак у гребцов с их лодки.

Восьмого же я пошёл к Виллие и положил перед ним письмо к Ларрею. Готье написал его по-французски, а я в дороге переписал набело своей рукой, буква в букву, вместе с двенадцатью вопросами Штосса, которые Лука Осипович тоже переложил на французский.

— Это к Ларрею, — сказал я. — К тому самому.

Виллие поднял бровь.

— К тому, кого боготворит ваш Штосс?

— К нему. Вопросы писал Штосс, а письмо от меня, от русского лекаря, который читал его рапорты.

Он повертел письмо в руках.

— Хирург хирургу и в войну писать может, — сказал он наконец. — Передадут.

Ларрея я знал задолго до того, как услыхал о нём от Штосса. Там, откуда я пришёл, его имя стояло