Читать книгу - "После развода — в ведьмы. Бывший муж и прочая нечисть - Виолетта Весна"

что Лада Андреевна умеет работать с такими следами. Текст показаний мы не согласовывали. Она попросила меня составить хронологию и отделить то, что я видела, от того, что предполагаю.

— То есть обучила вас правильно отвечать.

— Нет. Объяснила разницу между событием и выводом. Событие: директор запросил журнал пломб. Вывод: он хотел получить доступ. Второе я не выдаю за первое.

Председатель попросил показать исходную переписку. Ирина передала телефон эксперту. В моих сообщениях действительно не было подсказок, кого обвинить. Были вопросы: когда, кто присутствовал, где упаковка, что вы сделали сами.

Денис раньше смеялся над моей привычкой уточнять формулировки. На этот раз она оказалась частью доказательства, что свидетельницу не учили нужной версии.

— Вас заставляли пить продукцию? — спросил юрист Дениса.

— Нам выдавали её как часть программы сопровождения. Отказ нужно было объяснять администратору. Администратором была я.

— У вас есть медицинское подтверждение воздействия?

— Нет. Есть упаковка, контактный след и моё решение дать показания.

Она не позволила юристу превратить отсутствие диагноза в отсутствие событий.

Зоя выступила по видеосвязи. Подтвердила слова Аграфены и состояние вырванного журнала. Мила передала внешнюю запись фургона. Роман открыл закрытый конверт кладовщика.

Зоя начала с ограничений собственной памяти. На первом разговоре с Аграфеной она присутствовала одна. Запись не велась. Точную дату помнила по плановой проверке соседней мастерской, акт которой сохранился.

— Аграфена сказала, что зять предлагает поставить резервный отвод, — сообщила она. — Я ответила, что без проекта и письменного согласия владелицы это незаконно. Она собиралась вызвать городского мастера. Через две недели попала в больницу.

— Она называла Дениса Соколова? — спросил юрист.

— Назвала «муж Ладочки». Другого мужа у Ладочки на тот момент не было.

— Возможно, речь шла только о ремонте трубы.

— Возможно. Поэтому я не утверждаю, что в тот день отвод уже существовал. Я утверждаю, что Аграфена согласия не давала и просила проверить законность.

Потом Зоя показала свой старый журнал. Запись была короткой: адрес, состояние порога, просьба о проверке отвода. На следующей странице стояла отметка городской службы: «Доступ не предоставлен представителем управляющей компании». Представителем значился Павел Еремеев.

Еремеев за последним рядом опустил глаза.

— Почему вы не добились повторной проверки? — спросил председатель.

— Подала вторую заявку. Аграфена умерла до назначенной даты, наследница ещё не вступила в права, и объект закрыли до оформления нового ответственного владельца. Это моя незавершённая работа. Я должна была отдельно предупредить Ладу, когда она появилась.

Зоя не прикрылась возрастом, больницей или чужим отказом. Её ошибка тоже вошла в протокол рядом с поступками других людей. От этого её показания не стали слабее.

Мила передала не только запись фургона, но и журнал камеры кафе. В нём были автоматические отметки времени, перезагрузки и выгрузки. Эксперт выбрал наугад два дня и сверил тени от фонаря с городской камерой перекрёстка. Совпадение не доказывало, что в фургоне лежала труба. Оно подтверждало, что файл не смонтировали вчера.

В закрытом конверте кладовщика оказались копия накладной и объяснение, почему он раньше молчал. Денис удерживал последнюю зарплату и угрожал взыскать стоимость пропавшей партии. Роман не скрывал эту заинтересованность. Наоборот, приложил расчёт задолженности и переписку с бухгалтерией.

— Свидетель рассчитывает на освобождение от материальной ответственности? — спросил юрист.

— Он рассчитывает получить зарплату, — ответил Роман. — Сделки об отказе от претензий ему не предлагали. Достоверность сведений проверяется независимо.

Накладная давала серийный диапазон партии трубы. Фотография, сделанная при первичном осмотре подвала, показывала полный номер: первые восемь знаков совпадали с поставкой филиалу. Последние шесть обозначали конкретный отрезок, но лист комплектации поставщика ещё не поступил. До него связь с партией была подтверждена, а выдача именно этого отрезка оставалась на проверке.

У нас снова не было одного идеального доказательства. Была цепочка, где каждое звено подтверждало только свой участок.

До окончания отведённого времени оставалось сорок минут. Мне предстояло провести проявитель на документах перед комиссией.

Я проверила три чашки. Отрицательный контроль — чистый. Положительный — готов. Пальцы — тридцать один и три.

Я вскрыла пакет с фартуком под двумя камерами, показала целую ленту и надела его. Затем сменила перчатки. Эксперт передал мне три обезличенных смыва: контрольный, образец с краски согласия и пустую подложку. Я не знала, в каком порядке они лежали.

Сначала нагрела нейтральную основу до сорока одного и трёх. Термометр комиссии показывал сорок одну и две. Допуск позволял расхождение в две десятых. Я вслух назвала обе цифры и дождалась, пока секретарь внесёт их в протокол.

Положительный контроль дал тонкую зелёную линию через семь секунд. Отрицательный остался прозрачным. На третьей чашке появилась мутная точка у края.

— Остановка, — сказала я и убрала руки от стола.

Юрист Дениса поднялся.

— Реакция началась.

— Это не рабочая проба, — ответил эксперт. — Загрязнена пустая подложка. Серия недействительна полностью.

Мы не стали угадывать, попала ли в чашку пыль с павильона. Все три основы запечатали, стол протёр сотрудник комиссии, а я взяла запасной комплект. Потеряли двенадцать минут и одну дозу дорогого тысячелистника.

Вторая серия прошла чисто. Только после этого секретарь разрешил вскрыть файлы с документами. Я проверила температуру пальцев. Тридцать один и три: остановка не отняла тепло, потому что задача