Читать книгу - "Люди с чистой совестью - Пётр Петрович Вершигора"

Машинка закрутилась. Дуй! Глазки вперед, ушки на макушке. Верно говорил дед. Навряд ли удастся Адольфу нашего хвоста понюхать!

Я кинулся в санки, и они понеслись.

— Движение — мать стратегии и тактики партизана! — крикнул я, нахлестывая застоявшихся на морозе коней.

— Придержите коней. Дайте зажечь спичку. Это же абзац. Это же записать надо.

Но в это время сзади нас в темноте ночи блеснуло красное пламя, и во все стороны ночь прошили зеленые нити трассирующих пуль. Затем по снежной равнине прогремел взрыв и сразу, как хвост звуковой кометы, сплошной рев автоматов и пулеметов.

— Поезда как не бывало. Как вам нравится?

— А что за бой там?

— Заслоны добивают эшелон.

— Нельзя ли вернуться?

— Нельзя. Каждый делает свое дело. Да и не успеете. Пятая рота и ее командир, бухгалтер Ефремов, это дело сделают и быстро и чисто.

— То есть, какой бухгалтер?

Только тут мне пришло в голову, что и Ленкин и Ефремов в мирной жизни бухгалтеры.

— Хотите, дам вам абзац? — рассердился я. — Зажгите спичку. Пишите. Самая воинственная профессия — это профессия бухгалтера. А развивать эту тему можете сколько угодно. Вот вам прототипы.

Эшелон медленно загорался. Пламя лениво лизало щепы изуродованных вагонов, освещая брюхо черного дыма, поднимавшегося к небу.

Мы понеслись по укатанной санной дороге. Впереди была еще шоссейка, а разведчики Ленкин и Бережной уже должны были подъезжать к ней. Нужно было догнать их, чтобы принять наиболее быстрое и поэтому наиболее правильное решение, ибо движение и быстрота — мать партизанской тактики и стратегии...

Дорога на запад была открыта.

Рейд начался удачно.

XIV

Скажем прямо: до Сталинградской битвы все мы предъявляли счет к Красной Армии. Много горьких слов было сказано, много горьких дум передумано. Ведь мы громили немцев по тылам их и шли вперед, а там до сих пор только отступали... И эти горькие думы как-то выразил наш поэт Платон Воронько:

...Партизан не желает пощады

И на помощь к себе не зовет.

Не зовет он далекого друга,

Что на фронте за тысячу верст.

Из-за Дона и синего Буга

Не придет к нам наш сменщик на пост...

Пусть не будут в обиде фронтовики, пусть поймут!

Они оставляли города, села, реки. Оставляли, может быть, и с тяжелым чувством, но все же позади лежала страна, все более наливавшаяся сталинской волей к победе, и они чувствовали ее. У них был тыл, могучий советский тыл. А мы — армия без тыла и флангов, — мы видели лишь горькие результаты отступления, изнанку его. Мы видели поверженную в прах Белоруссию, растоптанную, окровавленную Украину. И еще мы знали мысли и гневные слова одного приказа, и, больше чем кто-либо другой, имели право мы, штатские люди, учителя, бухгалтеры, колхозники и музыканты, взявшиеся за оружие, кинуть упрек людям, отступавшим на восток. Если не все, то многие из нас понимали, что не своей лихостью или особым воинским талантом мы добивались этих частных побед, а тем, что против нас действовали самые слабые войска врага, что все свои лучшие силы и ресурсы Гитлер бросил на Красную Армию.

Но не все понятное уму хочет и может понимать сердце.

Да еще, может быть, потому, что нам приходилось видеть худшее, а лучшее — могучие процессы переустройства и мужания армии — были далеко и доходили до нас лишь глухими отголосками. А худшее трусливо прозябало вокруг нас, — оставшиеся в приймаках малодушные командиры, политработники — процент их был не велик, но нам он резал глаза, вонзался острой иглой в сердце, этот небольшой процент. Недаром командиры рот у Ковпака были сержанты... Не потому, что в отряде отсутствовали люди с большими военными званиями, а просто потому, что Ковпак сержанта, пришедшего в отряд в сорок первом году, ставил выше и ценил больше, чем майора, приползшего к нам в сорок третьем. Много их походило в рядовых, пока заслужили они доверие старика. Партия и правительство вскоре выправили эту диспропорцию, присвоив военные звания партизанским командирам.

Существовал у нас еще один обычай, заведенный комиссаром Рудневым. Два раза в день в 14 и в 24 часа радист Вася Мошин подходил к штабу с толстой книгой подмышкой.

— Читать сводку, — командовал Руднев.

Как угорелые разлетались во все стороны связные: Семенистый, Ванька Черняк и другие, орали на весь лес, если дело было летом, стучали плетью в окна и двери халуп, если дело было зимой, и кричали:

— Читать сводку!..

Через несколько минут возле штаба собиралась толпа партизан, и Вася Мошин раскрывал свою библию.

— От Советского Информбюро. Вечернее сообщение за...

Воцарялось молчание, и люди выслушивали все, что он читал. Кто не сражался в тылу противника, кто не был по месяцам лишен возможности читать родные строчки советской газеты, тот не может понять нашего волнения.

Многие месяцы лишь тоненькой нитью эфира, да и то не всегда, мы были связаны с родиной. О событиях, происходивших на фронте и в советском тылу, мы знали только по сводкам Совинформбюро и только от Васи Мошина.

И понятно, что этот человек, выполнявший лишь трудную и скучную техническую обязанность, стал олицетворением всего того, что делалось за фронтом.

— Ну, сколько городов оставил? — серьезно спрашивал Ковпак Васю в 1942 году.

И парень, печально раскрыв книгу, монотонно и громко читал сводку, а окончив чтение, молча захлопнув свою библию, сейчас же уходил.

Мне иногда даже становилось жаль этого хлопца: так сокрушенно принимал он упрек старика-командира, словно был сам повинен в этих невеселых делах и сообщениях.

Но вот еще в конце декабря 1942 года голос Васи окреп, стал он читать раздельней, научился останавливаться в наиболее интересных местах, стал делать психологические паузы. И все больше слушателей собиралось у штаба, так что пришлось Васе читать сводку в разных концах расположения отрядов. Затем ее стали размножать на машинке и рассылать по ротам вместе с оперативными документами штаба, а вскоре стали издавать в двухстах-трехстах экземплярах типографским способом на ручной партизанской типографии, присланной нам на ледовый аэродром.

Раз заведенное, как и многие другие традиции, чтение сводки в штабе проводилось ежедневно. А зимой, начиная с декабря 1942 года, обряд этот становился все торжественней и оживленней, а ждали в штабе Васю Мошина все с большим нетерпением.

19 ноября началось наступление Красной Армии, и Васю заставляли читать сводку по нескольку раз,