Читать книгу - "Белое движение. Неизвестные страницы Гражданской войны - Александр Никитич Севастьянов"

ценимы эстетами, искусствоведами и коллекционерами, они стоят больших денег[241]. Не так давно князь Никита Лобанов-Ростовский продал собранную им на Западе коллекцию театральных работ (810 единиц) русских художников-эмигрантов за 16 миллионов долларов – причем в Россию, Константиновскому фонду. А ведь это лишь малая часть бесценного наследия, которое Россия тогда потеряла, а сегодня уже не в силах вернуть во всей полноте.

Далеко не бедствовали, имея большой спрос на свои работы, и другие художники: отец и сын Добужинские, Бушен, Зинаида Серебрякова, а еще в большей степени ее сын Александр, до глубокой старости заваленный заказами от европейской аристократии на оформление интерьеров. Работы русских художников (Григорьева, Анненкова и др.) приобретал, помимо частных лиц, даже один парижский государственный музей, сегодня ставший выставочным залом Сената. И т. д.

Продолжалась за рубежом и выставочная деятельность наших художников, в частности под маркой Мира искусства (последняя такая выставка прошла в 1927 г.). Но отголоска в России эти прекрасные мероприятия не имели никакого.

Цвет русской интеллигенции, сотни замечательных, талантливых людей, оказались изъяты несправедливой и жестокой судьбой из нашего, российского жизненного контекста. Причем именно так: не только из текущей, творимой у нас истории искусства, литературы и науки, но и – что гораздо печальнее и непоправимей – из нашей повседневной жизни, из русской среды. А это жаль, потому что таких людей не бывает много, это персоны штучной выделки, каждая из которых служила украшением общества. А в целом то была особая порода человеческая, которая проявилась в истории всего один раз и уже сошла со сцены. Новым поколениям, не заставшим ее образцов, сегодня даже трудно себе представить, да и невозможно объяснить толком, что это были люди иной породы, иной закалки. Другая культура чувств и мыслей, другое целеполагание, другой уровень образованности и понимания, другой образ жизни и общения. Такие люди в обществе – как витамины в организме, если их нет или слишком мало, человек может этого не сознавать, но на его самочувствии это непременно плохо скажется. Потери России от случившегося невозможно сосчитать, скалькулировать, эта рана у нас так и не зажила, она будет болеть всегда. В последние четверть века в Россию так или иначе возвращаются созданные русскими писателями и художниками в эмиграции произведения. Выходят книги, проходят выставки… Но самих-то этих людей, эту соль земли, не вернуть. И нас, тех, какими мы могли бы быть, если бы не потеряли их в послереволюционное десятилетие, тоже нет и никогда уже не будет…

Что же касается их самих, уехавших из России писателей и художников, то в каком-то смысле их отъезд был удачей: удалось сохранить жизнь, волюшку, а главное – свободу творчества, что было для них важнее всего. Удалось сохранить круг общения – «русский Берлин», «русский Париж» (они проводили выставки, встречи, собрания, диспуты, ставили спектакли, издавали газеты и журналы, устраивали детские летние лагеря и т. д.). Но…

Настоящей удачей для них было бы, воистину, если бы не состоялся Октябрь. Если бы им не пришлось уезжать. Если бы они могли жить и творить в России. Все-таки, не Париж, ведь, – родина русского Серебряного века. Вот признание из дневника Б. К. Зайцева «Дни» за 1939 г.: «В этом Париже мы жили и живем, но мы не дома. Прекрасен город Париж, многое от красоты и изящества его – общечеловеческое, все должны защищать Нотр-Дам, Лувр и многое другое… Город всемирный – что и говорить. Но Москва была наша, Кремль наш и любой извозчик-ванька, почесывавший в затылке, так же наш, как могилы собирателей Земли Русской в Соборе Кремля. Что же поделать, мы не у себя»[242].

Какая уж тут удача…

Недаром Анри Труайя[243] говорил о судьбе «скорбных изгоев»: «Радуясь их истинно братскому одобрению, я тем не менее ощущал при разговоре с ними, что к этому одобрению примешивалась затаенная грусть: то была грусть больших мастеров, отторгнутых от своей аудитории. В моих глазах они были наглядной иллюстрацией трагедии творческой интеллигенции, оторванной от родной почвы… Лишившись широкой аудитории соотечественников, обеспечивших им в России реноме, они, казалось, внезапно утратили смысл существования… Они страдали, отлученные от русских просторов, от русских людей, русских облаков, тех русских разговоров, что некогда омывали их души, словно воды пловца. Как мечтать, как творить, если воздух вокруг не пронизан звуками родной речи?»[244].

Каков же вывод из моего рассказа? Потеряли художники и писатели, инженеры и ученые, философы и богословы. Потеряла Россия. Это – навсегда вписано в счет Революции и той эпохе, которая наступила после и вследствие нее».

* * *

Итак – «за Россию и для России»: на этом сходилось большинство эмигрантов всех политических оттенков. Однако порой оные оттенки вырастали до значения водоразделов, недаром в среде эмигрантов говорили: «Три эмигранта – три партии».

Выше уже упоминались две главные эмигрантские газеты: «Последние новости» и «Возрождение», первая – демократически-республиканского, вторая консервативно-монархического направления. Первые считали вторых ретроградами, авторы четко разделялись по своим симпатиям и избегали сотрудничать в газете противного направления. А ведь были и другие политические ориентации, например – народные социалисты, левые эсеры: Н. Д. Авксентьев, И. И. Бунаков, М. В. Вишняк, В. В. Руднев, издававшие с 1920 по 1940 г. лучший общественно-литературный журнал «Современные записки». Наряду с ними встречались также правые эсеры, евразийцы, младороссы, анархисты… И даже бывший марксист Петр Струве, работавший, однако (правда, недолго), главным редактором «Возрождения» и издававший до войны еще другую замечательную газету – «Россия и славянство».

Порой политические страсти поднимались до высокого градуса, что могло повлечь за собой тяжелые, даже трагические последствия. Самый яркий пример – убийство В. Д. Набокова в 1922 г., своим телом заслонившего от смертельного выстрела лидера кадетской партии П. Н. Милюкова. Покушение на которого в ходе лекции в переполненном публикой зале Берлинской филармонии осуществили бывшие офицеры Русской императорской армии Петр Николаевич Шабельский-Борк (Попов) и Сергей Владимирович Таборицкий, считавшие Милюкова одним из главных виновников падения монархии и не простившие ему публичного разворота к сотрудничеству с советской властью. Вообще, на собраниях в адрес Милюкова, как и А. Ф. Керенского, нередко летели окрики и оскорбления, поскольку обоих числили, и небезосновательно, среди главных виновников катастрофы в Феврале 1917 г. Собственно, именно они-то и олицетворяли Февраль, так что кто-нибудь из бывших военных или читателей монархической газеты «Возрождение», например, мог прийти на вечер Керенского, чтобы прокричать: «Ты лучше молчи, дурак, это все из-за тебя!» Но можно было встретить и прямо противоположное отношение, поскольку февральские настроения доживали еще свой век в относительно массовом виде. И весьма многие сохраняли верность Февралю, как та же Зинаида Гиппиус,