Читать книгу - "Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу - Александр Евгеньевич Бурцев"

ее с камня на берег. Здесь она села и не знала, куда идти. Тут же на берегу одна щука запуталась в камнях и не могла высвободиться. Царевна поймала ее кухтами[70], а щука стала просить, чтоб она не убивала ее; царевна тронулась ее просьбами и отпустила ее. Тогда щука сказала из воды: «Не печалься, бедненькая; поди туда, на берег возле горы, там найдешь пену, умой ею свои кухты, тогда руки снова вырастут; перелей потом пену из одной руки в другую, так найдешь своего утонувшего сына». Царевна так и сделала. Руки снова выросли, и сын явился. Пошли теперь они искать себе убежище, наконец пришли в избу, где жила Баба-Яга с мужем. Случилось, что и царевич в тот вечер был на возвратном пути и остановился тут же. Путницу никто не узнал, до того обезобразили ее печали и несчастья; а она всех узнала. Подумали, что она ходит по миру, и удивлялись ее прекрасному ребенку. Ходит он по полу, пристально осматривает все, и избушка освещалась блеском от него. Царевич начал разговаривать с ним, и младенец стал рассказывать ему свою жизнь. Баба-Яга заставила его замолчать, но мать после докончила его рассказ.

Случилось, что и царевич в тот вечер был на возвратном пути (рис. А. Третьякова)

Из этого узнали, что она супруга царевича, и удивлялись, откуда у ней выросли руки. Царевна тогда рассказала, как ей помогла щука. Обрадовались и отправились во дворец, а Бабу-Ягу привязали к лошадиным хвостам и разорвали.

Ерш

На море, на окияне, на острове на Буяне стоит бык печеный: в заду чеснок толченый, с одного боку-то режь, а с другого — макай да ешь.

Был ерш — клеветник и ябедник. Просился он у мелкой рыбицы, у пескозобицы, карася толстобрюхого в Ростовское озеро ночь переночевать и разогнал он всех по тинам и по болотинам: ельца — на стрельца, сорогу — на дорогу. Ростовское озеро своим называет и говорит, что есть у меня в Ростовском озере дворишко во дворишке, и в этом дворишке — коробишко в коробишке. Есть в том коробишке пути и намети, государевы грамоты на Ростовском озере. Вот они послали карасища толстобрюхого с жалобой к щуке-белуге, к судье праведной, к слуге государевой. Пал карась на коленки: «Рассуди наше дело, мать наша, щука-белуга, судья праведна, слуга государева, напросился к нам еще клеветник и ерш-ябедник в Ростовское озеро — ночь переночевать, день передневать, и живет он неделю, и живет он другую, и нас, мелку рыбицу, и пескозобицу, и карася толстобрюхого, разогнал по тинам и болотам; Ростовское озеро своим называет и пути и памяти объявляет». — «Поди, — сказала щука-белуга, — пускай ерш несет ко мне пути и памяти». Не послушался карася толстобрюхого ерш-ябедник, а ответил только: «Пошел от меня, не с тобой мне речь говорить и ответы держать». Послали за ершом осетрища — большую головищу, взяли этого ерша-клеветника, ерша-ябедника и потащили его нечестно — где рука, где нога, — к щуке-белуге, к судье праведной, к слуге государевой. Завел осетра ерш в невод и сам вырвался — убежал. По счастью, у невода была гнила матица, из которой осетрище — большая головища еле выбился, как гнилая колодина, и побежал опять он за ершом, догнал его на дороге и утащил нечестно к щуке-белуге, к судье праведной, к слуге государевой. Стала щука ерша спрашивати: «Как ты, ерш, смел Ростовское озеро своим называть и добрых жильцов из него вон разгонять? Есть у меня на Ростовское озеро пути, памяти, государевы грамоты. Что же ты не нес их сюда с собой?»

— Не нес вот почему, щука-белуга, судья праведна, слуга государева, — что когда горело синее море и Ростовское озеро, тогда сгорели мои пути, памяти, государевы грамоты.

— Кто же были у тебя на пожаре?

— Был на пожаре налимишко — большая головища, коему пала в лоб тогда головня, оттого у него и лоб черен; был окунь, — опалило у него переперья, оттого они и красны; был чебак, у которого сожгло глаза, оттого они не без пятна.

Собрали свидетелей к судье-щуке, спросила она их о пожаре. «Что ты, — говорят, — щука-белуга, судья праведная, слуга государева, где слыхано, чтобы сине море горело и огонь воду жрал?» Стали набираться люди, чтобы посмотреть ерша диковинного; пришел Андрюха и на ерша зрюхал, пришел Клиша — ударил ерша клином, пришел Якимко и бросил ерша в мякину, пришел Фома и потащил ерша в омута, пришел Фекля и ставит на ерша петлю, пришел Исаак и поймал ерша на сак[71], пришел Федот — ерш-от уж не тот, позвали Дороню — потащил ерша на дорогу, пришел Елец и потащил ерша на крылец, пришел Назар и потащил ерша на базар, пришел Елеса и оценил ерша в два гроша, пришел Давыд и зачал ерша давить, пришла Ненила и об ерше повыла, и под послед пришел Савва и вынул из ерша три пуда сала.

Мизгирь[72]

В старые года, в первоначальные времена, учинилась ромода[73] — в краю, на болоте. Мухи, комары завоевали, по безделице забраковали, — что не лучшего ловца, борца — мизгиря в дело не ставят; а мизгирь стал сердиться да весьма ретиться[74], стал он ножками трясти да мерешки плести. Не откуль взялась и прилетела оса — нага и боса и без пояса — и чуть она не пала, к мизгирю в сети попала. А мизгирь — он начал ее бить да губить и за горло давить; а оса-то скачет и смешно плачет: «Тошно мне да моей голове на чужой стороне! Краше бы мне жить во своей слободе, а суды бы мне не метаться и суды бы мне не бросаться… Ах ты наш батюшка, мизгирь! Мы люди вольны, головушки наши больны, а дети мои малы — безвинно погибнут». На то мизгирь, не глядя, отвертел осе голову, как козлу. Собирался на погребенье весь честной крылос; а паут — зеленая голова был честным господином — попом; строка[75] не кошна — дьяконом; муха зелена — дьячком; а комар — пономарь; а мошка грязна — просфирня была. И тут они осу честно отпели, мертвые кости похоронили, и сами все в разные стороны полетели. И потом стакались, сговорились ребята