Читать книгу - "Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын"

в военном деле ничего не значат самые глубокомысленно-обдуманные планы. Непонятно, правда, зачем тогда было четыре дня ездить (так же как было непонятно, зачем рассуждать о воле герцога Ольденбургского, зная наперед, что она все равно подстроится под высшую цель), но хорошо: бессмысленность обдуманных планов по крайней мере соответствует продвигаемой Толстым философии. Однако тут же звучит важная поправка: все зависит не от планов, а от реакций на конкретные действия неприятеля, «все зависит от того, как и кем ведется все дело». Это абсолютно противоречит идее бессмысленности индивидуальных воль, но в данном случае это не противоречие в рассуждениях Толстого, а возражение ему со стороны персонажа.

В третьем томе Андрей оказывается на военном совете, анализирует выступления высоких чинов и вновь думает о том, что планы на войне ни черта не решают, зато решают индивидуальные жесты: «Когда нет труса впереди, который закричит: „мы отрезаны!“ и побежит, а есть впереди веселый, смелый человек, который крикнет: „ура!“ — отряд в 5 тысяч сто́ит 30-ти тысяч, как под Шенграбеном, а иногда 50 тысяч бегут перед 8-ю, как под Аустерлицем». Таким образом в устах Андрея происходит любопытное разделение воль: если в цитатах 2 и 4 воли «высших» и «низших» рассматривались как равноценные, то здесь выбор сделан в пользу воль «низших».

Ответить Андрею Толстой сначала призывает меньшого брата, Николая Ростова. Тот рассуждает о подвиге генерала Николая Раевского, который пошел в атаку вместе с двумя юными сыновьями. В реальности такого эпизода не было[96], но нам важна точка зрения Ростова.

Во-первых, на плотине, которую атаковали, должна была быть, верно, такая путаница и теснота, что ежели Раевский и вывел сыновей, то это ни на кого не могло подействовать, кроме как человек на десять, которые были около самого его, остальные и не могли видеть, как и с кем шел Раевский по плотине. Но и те, которые видели это, не могли очень воодушевиться, потому что что им было за дело до нежных, родительских чувств Раевского, когда тут дело шло о собственной шкуре? Потом от того, что возьмут или не возьмут Салтановскую плотину, не зависела судьба отечества, как нам описывают это про Фермопилы. И стало быть, зачем же было приносить такую жертву? И потом зачем тут, на войне, мешать своих детей? Я бы не только Петю-брата не повел бы, но и Ильина даже, этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда-нибудь под защиту.

Индивидуальный жест, самый наигероический, объявляется бесполезным.

Что — по закону качелей — не мешает Ростову в следующих сценах заметить неровность строя неприятеля, сказать командиру: «Андрей Севастьяныч, ведь мы их сомнем», пустить вперед коня, возглавить победную атаку и утвердить роль личности в конкретной истории, присоединившись к князю Андрею в заочном споре с автором «Войны и мира».

Это абсолютно органично для художественной системы «Войны и мира»: герои совпадают по одним пунктам и не совпадают по другим, а идеи приходят в противоречие с реальностью. Но сам автор хочет выразиться определенно, однозначно, и сейчас мы пробуем понять, что он хочет сказать «от первого лица».

В начале второй части третьего тома Толстой заново проворачивает колесо рассказа о ничтожности личных воль: Наполеон «не мог не приехать в Дрезден, не мог не отуманиться почестями, не мог не надеть польского мундира, не поддаться предприимчивому впечатлению июньского утра…» Это мы уже слышали, руководят высшие причины. Нас продолжает интересовать природа этих причин.

Цитата 7.

Допустим, что должны были люди Европы, под предводительством Наполеона, зайти в глубь России и там погибнуть, и вся противуречащая сама себе, бессмысленная, жестокая деятельность людей — участников этой войны становится для нас понятною.

Провидение заставляло всех этих людей, стремясь к достижению своих личных целей, содействовать исполнению одного огромного результата, о котором ни один человек (ни Наполеон, ни Александр, ни еще менее кто-либо из участников войны) не имел ни малейшего чаяния.

Повторено, что целью истории являлась гибель людей (в данном случае, как можно понять из цитаты, лишь людей Европы, а не любых), повторено также, что руководит всем Провидение: это обновление лексики (раньше были «исторические цели»), но не сути. Зачем истории нужна гибель людей Европы — по-прежнему неясно. Но подтверждено, во-первых, что высшая цель может быть такой, и это Толстого ни на секунду не смущает, и появляется новая мысль: торжеству этой цели содействует стремление людей к достижению личных целей. Какова же, по мнению автора, природа человека, что его естественные желания приводят к массовым военным катастрофам? Пока оставляем этот вопрос, позже он всплывет сам.

Далее Толстой рассказывает, что французская армия погибла, слишком длинно растянувшись по территории России, — эта проблема проявилась и при наступлении, и при отступлении от Москвы. Звучит логично, растянувшуюся армию бить легче, нарушены внутренние связи, опаздывают обозы, дубина народной войны колошматит разрозненные группки противников. Но эту логику нельзя атрибутировать полководцам, чтобы не признавать за ними способности влиять на развитие событий, потому Толстой категорически отвергает возможные предположения о соответствующем замысле русского командования, о том, что мог существовать план заманивания врага вглубь страны. Утверждает, что все действия русского главнокомандования противоречили такому плану.

Цитата 8.

Факты говорят очевидно, что ни Наполеон не предвидел опасности в движении на Москву, ни Александр и русские военачальники не думали тогда о заманиванье Наполеона, а думали о противном. Завлечение Наполеона в глубь страны произошло не по чьему-нибудь плану (никто и не верил в возможность этого), а произошло от сложнейшей игры интриг, целей, желаний людей — участников войны, не угадывавших того, что должно быть, и того, что было единственным спасением России. Все происходит нечаянно.

Содержание формулы «то, что должно быть» уточнилось: это не просто взаимное уничтожение, а именно такое течение войны, что закончилось спасением России. Но тут целый куст противоречий. Почему высшие силы решили, что победить должна Россия, отчего именно у нас эта привилегия? Если она у нас есть, то зачем сотни тысяч русских погибли, прежде чем Наполеон покинул Россию, зачем тысячи городов-деревень были разорены? Хороша привилегия, лучше обойтись без нее, если победа требует таких жертв. И наконец, «все происходит нечаянно». То есть как нечаянно, это ведь совершенно не совпадает с мыслью, что у Истории есть высший смысл. Да и со сложнейшей игрой интриг не вполне совпадает.

Цитата 9.

Хороший игрок, проигравший в шахматы, искренно убежден, что его проигрыш произошел от его ошибки, и он отыскивает эту ошибку в начале своей