Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

его посягал, – и того милует!» Народ отвечал громким желанием здравия и многолетия милосердому царю. «Возможно ли после этого, – говорили тогда между собою московские люди, – чтоб он был не истинный царевич? Кто же может так делать, кроме истинного царского сына?» Василия, Димитрия и Ивана Шуйских с их семьями повезли в ссылку, а дома и вотчины их взяли в казну по издавна заведенному в Московской земле обычаю[267]. Русские летописцы (Аврамий Палицын, Никоновская летопись) говорят, что, прежде чем Шуйский стал возмущать народ, были казнены за непризнание Димитрия царевичем дворянин Петр Тургенев и Федор Колачник. Когда их вели на смерть, последний кричал, что русские приняли антихристова слугу; народ не сочувствовал обоим и кричал: «Поделом вас осудили, умирайте!» Так как между воцарением Димитрия и арестом Шуйских прошло всего три или четыре дня, а помилование Шуйского объявлено с заявлением, что царь не хочет проливать крови, то, вероятно, казнь этих двух лиц случилась до пришествия Димитрия, и осудили их бояре, может быть, с одобрением Димитрия, но тайным; иначе выдумали бы иной повод для царского милосердия Шуйскому. Не мог бы решиться объявлять народу новый царь, что он не хочет проливать крови, когда кровь была уже им пролита; да, вероятно, об этих казнях упомянули бы иностранцы.

Необыкновенно милостиво поступил Димитрий с одним архиереем, не хотевшим признать его царем наравне с другими. То был астраханский владыка Феодосий. Получив патриаршую грамоту, он усердно проклинал Гришку Отрепьева, а между тем в народе астраханском, как и повсюду, увеличивалось расположение к Димитрию. Наконец, не стало Годунова; передалось Димитрию войско; пришли вести в Астрахань, что все Московское государство признает обретенного законного наследника; тогда народ взбунтовался, разграбил владычний двор, сбросил с раската кое-каких владычних людей; самого владыку изругали непотребными словами и повезли в Москву вместе с воеводою Михайлом Богдановичем Сабуровым, упорным годуновцем. Владыку привели к царю на глаза. «Астраханский владыка, – сказал ему царь, – за что ты меня, прирожденого царя, называешь Гришкою Отрепьевым?» Владыка отвечал ему с достоинством: «Нам ведомо теперь только то, что ты царствуешь; Бог тебя знает, кто ты таков и как тебя зовут; но прироженый Димитрий царевич убит в Угличе». Царь не велел ему делать никаких обид и отпустил с миром[268].

18 июля прибыла давно жданная царица – инокиня Марфа. Дано знать о ее приближении Димитрию. Он выслал ей лошадей к Троице. Оттуда она ехала в Москву. Димитрий выехал встречать ее в Тайнинском. Вся Москва повалила за царем. Зрелище было очень любопытное: всем хотелось посмотреть, как будет встречать мать сына, которого не видала с младенчества и должна была столько времени притворно уверять всех, что его нет на свете, – как будет приветствовать сын мать, которой не видел с детства и не смел заочно назвать матерью. Царицу везли в карете. Димитрий подъехал к ней верхом; карета остановилась. Царь быстро соскочил с лошади, бросился к карете. Марфа отворила полу занавеса, закрывавшего бок кареты; сын бросился ей в объятия; оба зарыдали и повисли друг у друга на шее. Так пробыли они четверть часа пред множеством народа. Потом карета двинулась; но царь не сел на своего аргамака, шел пешком подле кареты несколько верст, а потом уже, под самой Москвой, сел на коня и уехал вперед, чтобы снова встретить мать при ее въезде в Кремль. Колокола звонили по всей Москве, когда въезжала царица; ликовал народ в праздничных нарядах, с веселыми лицами; тысячи голосов поздравляли царицу с возвратом из долгого и грустного заточения. «Боже наш, Боже наш! – восклицали москвичи. – Как дивно и неизреченно Господь Бог устрояет судьбу человеческую!» Редкий в ту минуту не плакал от умиления. Никто в народе не сомневался, что на московском престоле настоящий сын царя Ивана; всем казалось, что только настоящего Димитрия могла так встретить родная мать, увидевши в первый раз после разлуки с детства.

Еще больше уверился народ в этом, когда услышал, как Димитрий после того обходится с матерью. Ее поместили в Вознесенском монастыре; покой для нее убрали с большим удобством тогдашней жизни. Димитрий каждый день посещал ее и сидел с нею по нескольку часов. При людях он оказывал ей величайшее уважение и заботливость. При начале каждого важного дела он испрашивал ее родительского благословения. Ее имя поминалось в церквах прежде царского, и сама присяга на верность была произносима ей и сыну[269].

Один за другим возвращались из заточения сосланные Борисом, и всякое такое возвращение было праздником народу и славою царю. Приехали дяди Димитрия, Нагие. Возвращены Романовы. Димитрий показал большое сочувствие к этой семье: не только живые Романовы были возвращены и осыпаны почестями, даже кости погибших в заточении трех братьев он приказал перевезти в Москву[270]. Такой чести не было еще ни для кого в Московском государстве. Страдалица Ксения Ивановна, жена Федора Никитича Романова, была вывезена из толвуйского заточения, а сын Михаил из Белаозера; мать соединили с сыном, возвратили им вотчины, и они уехали в Ипатьевский монастырь подле Костромы, основанный одним из предков их гонителя, царя Бориса. Филарет Никитич приехал из Сийского заточения к почестям и славе. Он чуял близость своего освобождения за несколько месяцев, как только разнесся слух, что появился Димитрий Иванович в пределах Московского государства. Тогда Воейков, его суровый пристав, доносил Борису, что «старец Филарет неведомо чего смеется, перестал заниматься монашескими делами, говорит все о мирских делах, о птичьей охоте да о собаках, грозит старцам, что скоро с ними справится». Когда не стало Годуновых и Димитрий воцарился, – тогда стало понятно, о чем смеялся старец Филарет и почему грозил старцам[271]. Тотчас по возвращении, по желанию Димитрия, его посвятили в сан митрополита Ростовского. Иван Никитич Романов посажен в сенат с боярским званием.

Июля 30-го совершено царское венчание в Успенском соборе по обычному чину, какой наблюдался в прежние царствования в подобные торжественные минуты. От дворца до Успенского собора устлали путь красною материею; сверху ее постлали золототканый персидский алтабас. Этот путь был священный: никто не смел перейти его; вельможи должны были смотреть за этим. Этою дорогою должен был шествовать царь в золототканой одежде, усаженной сверху донизу жемчугами и дорогими каменьями. Благовещенский протопоп Терентий шел впереди его и кропил ему путь крестообразно. В соборе, перед обедней, патриарх с обычными церемониями возлагал на царя бармы, венец, и давал ему в руки скипетр и государственное яблоко. Венец Димитрию был нарочно для этого случая изготовлен; он