Читать книгу - "Модернизм. Соблазн ереси: от Бодлера до Беккета и далее - Питер Гэй"

и ненависти, о супругах, ненавидящих друг друга, о детях, бунтующих против родителей, как будто снимала слой за слоем налет благопристойности с глубоко скрытых душевных порывов. Не надо быть ортодоксальным читателем Фрейда, чтобы обнаружить в ее романах эдиповы конфликты — они буквально вопиют. Джеймс Рэмзи, один из восьмерых детей семейства Рэмзи из романа «На маяк», молча страдает от гнета властного отца: «Окажись под рукой топор, кочерга или другое оружие, каким бы можно пробить отцовскую грудь, — фиксирует Вулф детскую ярость, — Джеймс бы его прикончил на месте» (138).

Плотская любовь тоже не обошла ее стороной. Конечно, эротическая сфера не была ее особой страстью ни в жизни, ни в литературе: незадолго до замужества она заявила подруге, что упоение оргазмом сильно преувеличено. Но, как бы то ни было, эрос был непременным аналитическим ингредиентом, с помощью которого она препарировала своих персонажей; а как романист она, словно шекспировский Полоний, советовала читателям обходом находить нужный ход. На заключительной странице ее последнего романа «Между актов», вышедшего в 1941 году (в тот самый год, когда Вулф утопилась), супружеская пара, проведшая целый день на деревенском представлении, наконец-то оказалась дома: «В первый раз за целый день они остались наедине, и они молчали. Наедине ненависть стала голой; и любовь. Прежде чем спать, они должны схватиться; после схватки они обнимут друг друга. В этих объятиях, может быть, родится другая жизнь. Но сперва они должны схватиться, как схватываются лисица с лисом, на поле ночи, в сердце тьмы» (139). Иной раз и она обходилась без тире.

Вирджиния Вулф «С помощью простых средств и материалов Филдинг писал хорошо, Джейн Остин еще лучше, но сравните их возможности с нашими!»[48]— писала Вулф и блестяще использовала эти возможности в своей прозе.

* * *

Благодаря проведению многочисленных конференций и массовой публикации фотоматериалов, биографий, монографических исследований, а также целой библиотеки воспоминаний, посвященных группе «Блумсбери», Вирджиния Вулф приобрела столь громкую славу, что, пожалуй, обстоятельства ее жизни нуждаются в кое-каких пояснениях. Урожденная Стивен — она родилась в 1882 году, — Вирджиния была дочерью сэра Лесли Стивена, видного историка, издателя, альпиниста и безнадежного неврастеника. В облике мистера Рэмзи из «Маяка» легко узнается портрет отца со всеми его несомненными талантами и столь же несомненными недостатками. А образ его красавицы и умницы-жены, бесспорно, списан с матери. Родители стали нездоровым наваждением для чувствительной дочери; по ее собственным словам, лишь когда она дожила до среднего возраста, ее перо стало более или менее свободным. Ранимая, подверженная мгновенным перепадам настроения, восприимчивая и чуткая, словно арфа, Вирджиния часто болела, а бывало, что и сходила с ума. К несчастью, эротические игры, в которые ее вовлекали старшие единоутробные братья, стали золотой жилой для биографов, порой делавших поспешные выводы относительно того, что это служит ключом к ее тайнам. Конечно, эти забавы не могли не оставить следа, но многое из написанного о ней явно надумано и не объясняет ее загадочной, закрытой ото всех натуры. Без сомнения, Вирджиния Вулф могла бы стать великолепным персонажем любого из ее собственных романов.

Она всю жизнь жадно читала и без передышки писала — письма, дневники, скетчи, рецензии, эссе, феминистские полемические статьи и, наконец, романы. Всё, что выходило из-под ее пера, было и умно, и вдохновенно, особенно — зрелая проза, полная рассуждений о внутреннем театре, который она носила в себе, и о судьбе женщины в мире мужчин. Написанное ею отличалось невероятным перфекционизмом: она жаждала оставить в литературе легко узнаваемый и ни на что не похожий след. Свой первый роман «По морю прочь», изданный в 1915 году, Вирджиния называла пыткой, с которой никак не могла расстаться, но, несмотря на мучительный труд, он и по тональности, и по своей технике остался вполне традиционным. Свой путь она найдет лишь в середине жизни. «У меня нет сомнений в том, — гласит запись в ее дневнике от 26 июля 1922 года, — что я нашла (в сорок лет), как высказаться по-своему» (140). Быть самой собой, ни на кого не похожей, как бы ни был восхитителен образец для подражания, — вот речь убежденного модерниста. За три четверти века до нее Флобер превозносил поэзию Бодлера за ее непохожесть ни на чью иную. В его устах это был высший комплимент — к этим высотам и стремилась Вулф, отчего и была так подвержена нервным срывам по окончании очередного романа и в ожидании оценок капризной, непредсказуемой публики.

Безошибочно найдя свою тональность, она вслушивалась в свой романный голос, испытывала его, усердно пересматривала, придумывала всё новые эксперименты. В одном из последних ее романов — «Годы» (1937), — целиком прослеживается жизненный путь шестерых друзей; книга была опубликована, когда писательница уже завоевала определенную репутацию, и тем не менее она вызвала бурные споры — даже среди преданных поклонников ее таланта. Одни говорили, что это лучшее из всего написанного ею, другие же (в их числе ваш покорный слуга) сочли роман высокопарным и даже ходульным. Но вот что любопытно: его окончательная версия удивила самого автора не меньше, чем многих читателей. Ведь Вулф собиралась написать роман с единственной героиней — то есть о себе самой, — но в процессе создания разделила свою личность между несколькими персонажами. Порой соблазн новизны ошеломлял неподготовленных модернистов не меньше, чем неподготовленную публику.

Язык, доступный ей как тактика понимания и общения, оказался чересчур подвижен. Как опытный дрессировщик-укротитель, Вулф щелкала хлыстом по своей прозе так, что самый свирепый хищник становился покорен ее воле. От ломаных фраз она легко переходила к изысканным формулировкам. Она пренебрегала правилами и условностями — «легкопружинисто», характерный ее неологизм. В ее распоряжении была богатейшая метафорическая экспрессивность, а в случае необходимости она заимствовала ее у природы, с которой была на «ты». Птицы, цветы, сады, вóды, в особенности — волны с их извилистой текучестью, образованной англичанке, которая часто бывала в загородных особняках, а иногда и владела ими, эти картины были хорошо знакомы и верно служили. Однако она то и дело совершала драматические скачки´ к войне, тирании, катастрофам, конфликтам между персонажами и внутри их, к бедствиям, разражающимся внезапно, словно вспышки молний. «А теперь вот я спрашиваю: „Кто я?“», — повторяет писатель Бернард вопрос, который сама она не раз задавала себе, уединившись со своим дневником. Бернард уверяет, что не ведает ответа. Но в лучшие свои моменты Вирджиния Вулф подходила к литературному выражению и разрешению этой загадки ближе, чем это удавалось другим романистам.

5

В том знаменательном