Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 8. Кризис III века - Жан-Батист Кревье"

опасном положении. Но хотя этот принц разбирался в военном деле, храбростью он не отличался. Его талантом была политическая осмотрительность, переходящая даже в робость. Поэтому, чтобы противостоять различным врагам, которых он опасался, он счёл необходимым иметь соправителя, который разделил бы с ним бремя, слишком тяжёлое для его слабости; и Максимиан, его земляк и друг, стал тем, на кого он обратил свой взор.

Максимиан родился в Паннонии, близ Сирмия, в семье самого низкого происхождения – его родители были простыми наёмными работниками, зарабатывавшими на жизнь трудом своих рук. Его воспитание соответствовало его рождению, а невежество было столь грубым и явным, что панегирист, перечисляя перед ним подвиги Сципиона Африканского и хваля его за то, что он им подражал, не сомневается выразить сомнение, слышал ли Максимиан вообще о них. Его родина, Паннония, ко времени его рождения уже давно была постоянным театром войны. Родившись среди оружия и с детства избрав военную стезю, он рано закалил тело и дух против тягот и опасностей. Сначала солдат, затем офицер, он достиг даже высоких чинов, которые мы не можем точно определить; но известно, что он имел возможность учиться в школе Аврелиана и Проба, что предполагает его близость к этим принцам и, следовательно, значительное положение в армии. Он сопровождал их во всех походах – на Дунай, Евфрат, Рейн и к берегам Океана. Он стал воином настолько, насколько это возможно благодаря одной лишь храбрости и опыту, без помощи знаний и тонкого ума, к которым его грубая натура была неспособна. Всю жизнь он оставался грубым, неотёсанным, жестоким, вероломным, развратным солдафоном. Он родился с наклонностью ко всем этим порокам, и никакое воспитание не научило его их обуздывать, так что он предавался им безудержно. Даже его суровая и дикая внешность выдавала свирепость его нрава. Если своими излишествами он не погубил империю, а даже послужил ей с пользой, то этим он обязан мудрости Диоклетиана, который служил ему обузой и перед которым он всегда сохранял глубочайшее почтение.

Они были друзьями давно, и Вописк свидетельствует, что его дед и Максимиан были единственными, кому Диоклетиан рассказал о пророчестве галльской женщины насчёт вепря. Таким образом, Диоклетиан хорошо знал его, когда сделал соправителем. Ему нужен был человек, способный вести войны, и Максимиан был таковым. Кроме того, он знал, какое влияние имел на его ум. Поэтому он решил, что без риска может разделить с ним титул, который в обычном порядке не допускает участия другого, и не ошибся в своём расчёте. Максимиан оставался неизменно верен ему; и даже став его равным по почёту и положению, он всегда уступал ему первенство в совете. Диоклетиан даже извлекал выгоду из пороков своего коллеги: поскольку он очень заботился о репутации милосердного правителя, то, если считал нужным предпринять что-то жестокое и ненавистное, поручал это Максимиану, который охотно брался за дела, соответствовавшие его характеру. И в целом резкость одного оттеняла доброту и мягкость, которые другой старался демонстрировать.

Таковы были мотивы, определившие выбор Диоклетиана. Сначала он сделал Максимиана Цезарем, а затем, как я уже сказал, объявил его Августом в Никомедии. С этого момента два императора называли друг друга братьями, а вскоре после этого они приняли прозвища, совершенно не соответствующие низости их происхождения. Эти дети пастухов или рабов стали именовать себя: один – Иовием, как потомок Юпитера, другой – Геркулием, как происходящий от Геркулеса. Жалкое тщеславие и доказательство ослепления, которое приносит удача! Примечательно, что в распределении этих прозвищ видна забота Диоклетиана о сохранении превосходства: Юпитер – величайший из богов, тогда как Геркулес – лишь самый храбрый.

В том же духе Диоклетиан всегда сохранял за собой преимущество консульства над Максимианом. Они часто были коллегами в этой должности, но неизменно с указанным мною различием. В год, предшествовавший их отречению, Диоклетиан был консулом в девятый раз, а Максимиан – в восьмой. Это наблюдение подтверждается противоположным примером двух Цезарей, которых они позже назначили, – Констанция Хлора и Галерия, чьи консульства всегда шли вровень.

Диоклетиан, после того как приобщил к власти Максимиана, готовясь выступить против персов, поручил своему соправителю войну на Западе; и именно так следует понимать раздел империи, о котором говорят. Каждый из них осуществлял более пристальный надзор над определенной частью, но формального раздела не было, и, как мне кажется, факты доказывают, что они владели империей сообща и нераздельно. Государство оставалось совершенно единым под властью двух правителей.

Максимиан оправдал выбор Диоклетиана славными успехами своего оружия. Он подавил багаудов, и, если его панегирист не обманывает нас, он больше использовал милосердие, чтобы вернуть этих мятежников, чем силу, чтобы их усмирить. Впрочем, это не значит, что война завершилась без сопротивления и сражений. Выражение оратора вовсе не обязывает так думать; а в VII веке, когда было построено аббатство Сен-Мор-де-Фоссе, местное предание гласило, что багауды, завладевшие замком, возведенным Цезарем на полуострове, образуемом Марной в этом месте, выдержали там осаду против Максимиана; что они были изгнаны силой, и что победитель разрушил замок, оставив лишь рвы, от которых аббатство получило название, сохранявшееся до наших дней. Нам не сообщают, что стало с Элианом и Амандом, вождями мятежников. Имя и движение багаудов возродились в V веке; о них упоминает Сальвиан.

После того как Максимиан подавил восстание багаудов, его доблесть была занята варварами. Германские племена, всегда жаждавшие Галлии, распространились по этой богатой и прекрасной стране: бургунды, алеманны, хайбоны, герулы. Максимиан, тогда консул в первый раз, мужественно противостоял этой туче врагов и победил их двумя разными способами. Он лишил бургундов и алеманнов продовольствия, и болезнь, неизбежное следствие голода, охватив их, уничтожила армию, составленную из этих двух народов, без того чтобы императору пришлось обнажить меч. Против хайбонов и герулов пришлось сражаться; и в битве Максимиан проявил личную храбрость, бросаясь в самую гущу схватки и словно умножаясь, чтобы почти одновременно появляться везде, где его присутствие было необходимо. Варвары были изрублены в куски; и, если оратор, служащий мне здесь проводником, не преувеличивает, не кто-то из них, спасшийся от гибели, а сама молва о славе Максимиана принесла в их страну весть об их поражении.

Нельзя сомневаться в храбрости этого принца. Он дал тому блистательное доказательство в самый день вступления во второе консульство; и чтобы представить это событие перед глазами читателя, я прошу позволения воспользоваться переводом ораторского отрывка, единственного памятника этого факта. В нем можно одновременно найти образчик красноречия времен, историю которых я здесь пишу:

«Если бы нужно было, – говорит оратор, – перечислить все ваши подвиги в Галлии, какого слова хватило бы на это? Но я не могу умолчать о первом дне вашего консульства, о том знаменитом дне, назначение которого вы так славно изменили. Он был предназначен лишь для предварительных обрядов, а вы употребили его на действие; и солнце, в течение кратчайшего своего пути, видело вас начинающим обязанности консула и исполняющим обязанности полководца. Мы видели вас, Цезарь, в один и тот же день возносить молитвы за республику и получать возможность их исполнить. То, что было предметом ваших желаний на будущее, вы сделали настоящим, так что можно сказать: после того как вы призвали помощь богов, вы сумели ее предвосхитить. То, что они обещали, вы осуществили. Мы видели вас, Цезарь, в один и тот же день последовательно облаченным в самое величественное одеяние мира и в самое блестящее украшение военного командования. Да позволят мне боги сказать: нет, даже сам Юпитер не меняет так внезапно лик неба, где он царствует, как вы изменили облик всей вашей особы. Вы сбрасываете тогу, чтобы надеть панцирь; рука, державшая слоновую кость скипетра,