Читать книгу - "Чертеж и порох - Роман Тард"

взяли последнюю площадку внутри. Садиться ему было негде.

Значит, шёл он обратно с грузом. Не сдал.

Превышение у нас было. Но не после захода.

Заход означал: вниз, отработать, лезть обратно снизу.

Чужих в тот день не встретили ни разу. Правило про них не спрашивает.

Я стал считать. Вниз четыреста, отработать двенадцать секунд, обратно четыре минуты.

Четыре минуты без нас над штурмовиками. Тут и считать не из чего.

Досчитать я не досчитал: взял ручку на разворот, взял наполовину — и услышал Бакулина.

— После захода не восстановится. Отставить заход.

Голос был как на занятиях. Ровный.

Двадцать лет. Ведомый. Отменяет ведущему.

Я сказал: «Понял».

Мы остались наверху и довели штурмовиков.

Он прошёл под нами близко. Заклёпки, мазок свежей краски на борту, чёрная полоса копоти от правого мотора.

Кто-то в нём тоже считал минуты. Не знаю, до чего.

Транспортный ушёл на запад и, наверное, дошёл.

Я почувствовал облегчение.

Оттого, что если это ошибка, то не моя.

Мы шли домой, и я держал строй, и руки у меня не дрожали.

Они не дрожали и после посадки. Впервые за месяц.

Обнаружилось это, когда я снимал перчатку.

Сели. Бакулин доложил по форме и ушёл к своей машине.

Руки у него дрожали. Он их держал в карманах.

Я подошёл. Он сказал, не оборачиваясь:

— Я число взял на глаз.

Ответить мне было нечего.

Карцев спросил на стоянке одно:

— Отменяли?

— Отменяли.

— Кто?

— Ведомый.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

— Водите, — сказал он и ушёл.

За что он мне это вернул, я в тот вечер так и не понял.

Вечером я сел и посчитал по машинам. По формулярам, не по памяти.

Передатчик стоял на трёх из одиннадцати.

Бакулин отменил мне не потому, что понял правило. Потому, что его машина была из тех трёх.

Восьми лётчикам из одиннадцати второй пункт выполнять было нечем. Как в декабре.

Я записал это в лист. Одной строкой, без вывода.

Вывод из неё делать не мне.

* * *

Второго февраля перед обедом связист вышел из землянки и сказал, ни к кому не обращаясь, что там всё. Что северные сдались и что теперь всё, и он это сказал вполголоса, а потом ушёл обратно и вернулся с бумажкой, и по бумажке уже сказал громко.

Кричали недолго. Кто-то выстрелил вверх из ракетницы, старшина на него наорал, ракетницу отобрали — через сорок минут был вылет, и его никто не отменял.

Вылет был на запад, на прикрытие колонны, и ничего в нём не случилось; вернулись, отужинали, и вечером в землянке нам зачитали сводку с числами, и числа эти были такие, что не ложились ни в какую мою голову. Я в тот вечер считал своё — своё считать я умею, а чужое у меня в руках рассыпается: машин у нас одиннадцать, из них исправных девять; людей, летавших с нами первого сентября, осталось четверо, считая меня; причин, не установленных до конца, в листе шесть, и две из них написаны почерком, который заваливает букву «д» вправо и давит на карандаш так, что видно с оборота.

Карцев вызвал меня в девятом часу и отдал две бумаги, и обе были короткие.

Первая была выпиской: приказом по армии мне присвоено звание старшего лейтенанта, и никаких оснований в выписке не излагалось — в выписках их не излагают.

Погон, на которые надо было менять кубари, в части не было и в ближайшую неделю не ожидалось, и я остался в петлицах. Третий кубарь мне дал Бакулин — у него с училища лежал запасной, — и я перешил петлицы сам в тот же вечер, криво, при лампе, и так и проходил в них весь февраль.

— Поздравляю, — сказал Карцев и пошёл к телефону.

Вторая бумага была предписанием: свезти полевые листы группы на завод и разобрать их там по пунктам, ехать в Горький, срок — до конца февраля, с правом задержки в пути по служебной надобности не более суток и с отметками военного коменданта на каждой станции.

— Листов у вас сколько?

— Сорок один.

— Значит, сорок один и повезёте, — сказал он. — И тот, где Горелов ошибся, тоже.

Лист этот был октябрьский, и в нём Горелов своей рукой назвал причину, которую зима не подтвердила ни разу: он написал, что тряска на четвёртой минуте набора идёт от винта, написал уверенно и в одну строку, а к январю у нас набралось девять случаев, и в семи винт был ни при чём. Вычеркнуть эту строку должен был я, и я просидел над ней весь вечер второго февраля и не вычеркнул. Насте я написал в ту же ночь и написал коротко: что еду, что остановка у меня разрешённая, суточная, и что я ею воспользуюсь; что скажу всё сам и в лицо, как она и требовала, и что кольцо возьму из её рук, если она мне его даст.

И написал ещё одно, чего она не просила: что ждать меня я её не прошу и что человек, которого она провожала, назад не приедет. Письмо, впрочем, шло полевой почтой и обогнать меня не могло никак, и я это понимал, когда его надписывал.

Третьего утром я сел, взял химический карандаш, послюнил его и провёл черту.

Одну, поперёк строки, не заштриховывая. Под чертой всё осталось видно — и слово «винт», и завал буквы «д» вправо.

Химический на такой бумаге даёт фиолетовое, и на обороте черта отпечаталась тоже, только бледнее. Ниже я вписал девять случаев и то, что в семи винт не подтвердился, приписал сбоку «исправленному верить» и подписал это своим званием — тем самым, вчерашним, к которому в части ещё не было знака.

Причин, не установленных до конца, в листе стало пять.

Письмо ушло четвёртого, а я выехал шестого.

Мещеряков сказал у машины, что если я задержусь дольше срока, он мне ведомого не отдаст.

Бакулин пришёл к отходу машины, промолчал всё время, пока грузились, а когда полуторка тронулась, крикнул вслед, чтобы я на заводе спросил про передатчики.

Спрашивать про передатчики на заводе бессмысленно: их ставят не там и не они. Он это знал не хуже меня.

Блокнот Ланге я прочитаю через два с лишним года, в другом месте и по другому поводу, и мне будет интересно, что он записал в те дни, когда его группу снимали с юга. Он