Читать книгу - "Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева"

Авраама Агарь или, по мнению Робера Цибуля, овчар Амос, пророчествовавший о судьбах Израиля[976]. Простота этих библейских героев – как и простота Жанны д’Арк – являлась первейшим условием истинности их откровений, подтверждавшим Божественный характер их миссии[977].

Важно отметить, что неискушенность «простецов», их необразованность, невинность их души (virginitate anime) оказывались, по мнению наших авторов, неотделимы от невинности их тела, его девственного состояния. Об этом существенном отличии подробно писал в своем «Сводном изложении» Жан Бреаль, полагавший, что непорочность Жанны (sui corporis integritatem) являлась одним из условий того, что ее действительно можно было назвать «простушкой» (simplicem puellam), которую Господь избрал для изгнания врагов[978]. Ту же мысль развивал и Робер Цибуль, перечислявший в качестве основных признаков «простеца» юный возраст девушки, низкий социальный статус ее семьи, неграмотность, искреннюю веру и называвший ее «простой девой» (simplex virgo)[979]. Это определение (virgine puella) использовал и Жан Бошар, полагавший, что девственность и скромность Жанна сохранила вдали от людей, среди овец и домашнего скота[980]. Термин «дева» (virgo) отсылал, однако, к совершенно конкретному персонажу библейской истории – Деве Марии, без которой рассуждения на тему непорочности в средневековом теологическом дискурсе были почти невозможны. Сравнение Жанны д’Арк с Богоматерью стало таким образом еще одной – отдельной – темой трактатов теологов и юристов на процессе по реабилитации.

3.2. Вторая Дева Мария

Данное обстоятельство, впрочем, не означало, что эта тема впервые зазвучала только в 1452–1456 гг.: уподобление французской героини Деве Марии возникло еще весной 1429 г. Впервые его использовал неизвестный рыцарь-иоаннит в письме, адресованном главе ордена в Иерусалиме[981]. К нему же прибегал итальянский купец Джованни да Молино, писавший из Авиньона в Венецию 30 июня 1429 г. и видевший в Жанне такую же спасительницу «лучшей части христианского мира» (la plu bela parte de cristade), какой до нее была «госпожа святая Мария» (donna santa Maria)[982]. Чуть позже данное сравнение использовала Кристина Пизанская: воздавая хвалу своей героине, она писала, что девушка «даст Франции напиться сладкого и питательного молока мира» (qui donne France la mamelle de paix et doulce norriture), и уподобляла ее тем самым Богородице – как единственной непорочной деве, способной одновременно выступать в роли матери[983]. Вслед за поэтессой Псевдо-Барбаро заявлял, что Жанна, руководствуясь полученными Свыше указаниями, защитит свой народ, как это случилось в свое время с блаженной Девой Марией[984]. Ditié de Jeanne d’Arc во второй половине XV в. вдохновлялся и Матье Томассен, создавший по заказу дофина Людовика (будущего Людовика XI) свой Registre Delphinal: в его интерпретации девушка спасала страну, стоявшую на краю гибели, точно так же, как Богородица спасла все человечество[985].

Образ Девы Марии как первой заступницы людей перед лицом Господа и постоянной их защитницы от происков Сатаны был прекрасно знаком средневековой культуре. Его значение лишь возрастало со временем, и начиная с XII в. Богородица воспринималась не только как помощница слабых и обездоленных, но и как покровительница воинов, ведущая их к победе[986]. Именно поэтому сравнение с ней Жанны д’Арк стало столь актуальным в XV в., долгая жизнь была уготована ему и в более поздних источниках[987]. Однако на процессе по реабилитации данный сюжет не получил никакого развития, что, как мне кажется, объяснялось заботой его участников о придании французской героине образа миролюбивой христианки, никогда не использовавшей свой меч по прямому назначению. Значительно более важной для них казалась другая тема, связанная с уподоблением Жанны Деве Марии, – тема девственности.

Обет безбрачия, данный в ранней юности обеими героинями, безусловно, являлся первым общим элементом их биографий, на который обращали внимание авторы XV в. Объяснялось это тем особым положением, которое занимала Орлеанская Дева при дворе Карла VII, ее ролью помощницы, пришедшей на помощь своему герою[988]. Современники девушки никогда не воспринимали ее только как одного из королевских военачальников: по мнению многих, Жанна не просто руководила военными кампаниями, она выступала от имени монарха, фактически правила вместо него. Без нее Карл не принимал ни одного сколько-нибудь важного решения, он подчинил ей всех прочих своих капитанов. Именно она «создавала» французскую армию, своим авторитетом обеспечивая приток в нее новых сил[989]. Подобное «присвоение» Девой функций правителя, очевидно, не слишком удивляло современников событий, часто воспринимавших ее как антитезу Изабеллы Баварской, жены Карла VI. Это сравнение было вполне естественным, учитывая бытовавшие в то время предсказания, согласно которым Францию, погубленную женщиной, должна была спасти невинная девушка[990].

Главная претензия подданных к Изабелле заключалась в том, что ее политическое влияние постоянно возрастало. С 1401 г. королева являлась соправительницей своего супруга и замещала его в моменты его помешательства. На ней лежала опека наследника престола, а также разрешение конфликтных ситуаций между принцами крови. В тот момент, когда симпатии Изабеллы склонились в сторону Людовика Орлеанского, герцог Бургундский начал кампанию по ее дискредитации, и по стране поползли слухи о любовной связи королевы с родным братом ее супруга. Эту ситуацию французы характеризовали как скандальную. Когда в 1417 г. Карл VI отправил жену в Тур и распустил ее двор, данное событие было воспринято как следствие ее развратного поведения. Точно так же современники интерпретировали и договор в Труа 1420 г.: единственным объяснением того, что дофин Карл был лишен права претендовать на престол, стал для них адюльтер, якобы совершенный Изабеллой. Все это дискредитировало власть короля и, как следствие, вело к краху всей страны[991].

Тема «развратной правительницы», своими интригами погубившей собственных подданных, была известна европейской политической мысли задолго до XV в. В раннее Средневековье ее подробно разрабатывали Лиутпранд Кремонский и Хинкмар Реймсский, для которых королевская чета и их двор воплощали в себе все государство[992]. Моральную ответственность за порядок и спокойствие, царящие там, несла прежде всего супруга монарха. Следовательно, она сама обязана была быть безупречной. Если же ее подозревали или прямо обвиняли в сексуальной распущенности, она дискредитировала саму идею высшей светской власти. Это было особенно важно в тех случаях, когда королева являлась соправительницей своего супруга (consors regni) и разделяла с ним ответственность за страну. Запятнавшая себя аморальным поведением королева-консорт прямо противопоставлялась Деве Марии – соправительнице Иисуса Христа[993].

Именно это противопоставление мы наблюдаем и в случае с Изабеллой Баварской. Уже ранней осенью 1429 г. Псевдо-Барбаро без тени сомнения утверждал: «Французская столица… как будто населена не одним народом, но многими. Здесь собрались все короли и герцоги. Здесь – последнее пристанище знати. А о многочисленных представителях королевского дома, восходящих к Карлу, говорят, что в их жилах течет